Журналист с философской фамилией Дэвид Локк приезжает делать материал в Северную Сахару, но работа не клеится. Очередной тягостно-жаркий день приносит неприятный сюрприз: умирает сосед, живущий в номере напротив. Повинуясь внезапному порыву, Локк забирает багаж покойного, переклеивает фотографию в паспорте и спешно покидает отель в смутном предчувствии новой жизни.
Эта лента выдающегося итальянского режиссёра Микеланджело Антониони и спустя тридцать с лишним лет (кстати, она недавно была повторно выпущена в лимитированный американский кинопрокат) остаётся удивительным образцом искусства кино. Пожалуй, вместе с более поздними картинами «Под покровом небес» Бернардо Бертолуччи и «Пленница пустыни» Раймона Депардона данная работа Антониони — уникальный пример того, как чрезвычайно кинематографично можно запечатлеть на экране вроде бы застывший мир пустыни. Почти физически ощущаешь жару и пыль — и куда обострённее воспринимаешь близость человека в этой «пограничной ситуации» к экзистенциальным проблемам бытия и небытия.(... читать всё)
Все мы пассажиры и у все у нас одна профессия. Беря чужую жизнь себе, надо быть готовым, что ты станешь именно таким как твой новый образ, проживёшь его жизнь, возьмешь его судьбу. При том, что ни от себя не убежишь, твоя старая суть перейдёт в новое «тело», да и прошлое просто так не оставит. Пытаясь вырваться на свободу, из одной душной комнаты попадёшь в другую, ещё более тесную.
А что такое свобода? Иметь выбор между Фиником или Апельсином, что лучше? То и то условности. А жизнь протекает, дети играют сами по себе, жизнь идёт без тебя. Достаточно быть просто собой, дышать полной грудью, увидеть всю гамму растительности вокруг, а не изнывать о том, что в пустыне негде скрыться и напиться, просто пустыня внутри.
Профессия: жить своей жизнью, если ты родился фиником, апельсином тебе уже не быть и не стоит имитировать его, им ты не станешь, апельсин всегда апельсин, а свои таланты загубишь.
А может, все мы актёры, а жизнь просто театр? Может, стоит менять маски? Может, но у некоторых только одна маска, другой не дано, причём только маска. Пустота внутри. На что надевать ту маску?
Если можно поставить оценку фильму одним-двумя словами, то это — Пустыня! Застывшая пустыня, везде и всюду.
«Такие фильмы уже не снимают» — вот что вы с сожалением подумаете в конце просмотра «Профессия: репортер» Микеланджело Антониони. Ну, или, по крайней мере, в кинотеатрах такие фильмы точно уже не показывают. И будут ли когда-нибудь неизвестно. Будет ли Плутон снова планетой, будут ли ещё снимать такие фильмы? Будем ли мы ещё когда-нибудь счастливы?
А в этом фильме Антониони ещё борьба за умного зрителя продолжается, и находит отклик в их сердцах, и Джек Николсон такой молодой. Здесь не разжевывают каждый поступок героев, каждое действие на экране, и всю предысторию далёкой-далёкой галактики, а доверяют зрителю смотреть самому. Как такой пример незначительный, но всё же — когда действие переносится в другой город, не пишется на экране Мюнхен или там Мадрид. Вероятно, режиссер предполагает, что зритель за последние пятнадцать минут и не забыл, что герой собирался туда, и что сможет распознать по архитектуре, говору прохожих и таким другим разным мелочам такие довольно известные города.
И вообще сразу видно, чей это фильм. По неудержимому, бесконтрольному, но важному движению к казалось неведомой цели, по случайным и точным, как выстрел в висок, встречам, по глубине показанной истории в прошлое и будущее. Её с первого взгляда необъятности, как роспись сводов Сикстинской капеллы.
«Профессия: репортер» это фильм с подписью — Микеланджело Антониони, профессия: режиссер. Хорошо когда пироги печёт пирожник… и так далее.
«Знаете, привычное поведение не изменишь, как бы мы не старались»
Страшная трагедия для человека — быть созерцателем, а не творцом своей жизни. Тогда все лучшее, что есть, теряет свой смысл.
Фильм «Профессия: репортер», известный так же под названием «Пассажир», на мой взгляд — пронзительная притча о попытке обрести свободу от оков наблюдателя. Джон Локк — зритель своей жизни. Он будто бы не существует — фильм начинается сценами, где Локк бродит по пустыне, и люди не замечают его, не воспринимают его как что-то осязаемое, несмотря на его попытки привлечь внимание. Когда его машина застрявший в песке, и у него не выходит что-то сделать даже с ней — он в исступлении и отчаянии кричит — «Хорошо, мне наплевать!». Он — журналист, и будучи журналистом, он не может вмешиваться в события, о которых он рассказывает, не может выразить свое мнение о них — он лишь фиксирует то, что видит. В одном из ретроспективных кадров на вопрос жены, почему он не говорит то, что думает, Локк отвечает — таковы правила.
Локк выбирает заведомо ложный способ вырваться из этого наваждения — стать другим человеком. Тем, чьи рассуждения он находит занимательными, тем, кто невероятно похож на него внешне и тем, кто уже мертв. Сцена, в которой Джон склоняется над трупом, определяет весь дальнейший ход фильма — становится ясно, что он смотрит в лицо своей смерти. Став Джоном Робертсоном, он ровным счетом ничего не меняет — только теперь он становится зрителем в буквальном смысле этого слова — с ним происходят события, о которых он не имеет ни малейшего представления и которые он не может изменить. Радость, которую он испытывает поначалу, медленно исчезает по мере понимания того, что бежать некуда, как и нечего менять. Как слепой, который застрелился через три года после того, как прозрел, так и Локк, взглянув на мир глазами другого человека окончательно убеждается в том, что от мира ему больше нечего взять. Круг замыкается.
Томное, распаренное действие, нехотя стекающее с замершего в задумчивости пера маэстро. Прозрачная мысль уже проступила явью: все мы пассажиры жизни, в которой у каждого свои остановки и предопределённое судьбою время сойти. А что, если перескочить со своего поезда на чужой и доехать на нём до конечной остановки? С другими встречами, непредвиденными событиями и внезапным, но отнюдь не случайным финальным свистком.
У Антониони темп прошлого, неожиданный для итальянца неспешный ритм, не стесняющий актёров ограничениями экранного времени, которое они с полной выкладкой используют для представления отведенных сценарием бенефисных сцен.
Надкусивший яблоко успеха, Николсон околдовывал в ту пору просто, сам собой. Шнайдер поднялась, легко оперевшись на крепкое партнёрское плечо мужчины. С таким сюжетом…
Но мысль. Моя собственная мысль проскакивает вперед, оставляя героев колыхаться в жарком мареве своей судьбы. Я уже знаю, к чему они придут. И, потому, без оглядки, иду дальше, оставляя Антониони его тихому и спокойному вчера.
Такое кино трудно препарировать, ведь по сути оно лишено большинства традиционных выразительных средств. Даже в манере съемок и поведении камеры. Этакий минимализм. Но это очевидно фирменный почерк автора.
Репортер приезжает в богом забытое африканское местечко, изнывает от зноя, скуки и неудач. И внезапно, повинуясь странному порыву решает примерить на себя чужую жизнь — авантюрно, не так ли? А дальше разворачиваются последствия этого поступка.
Такое кино неоднозначно и сложно для понимания, но при этом как-то удивительно атмосферно. Ведь режиссер вместо фильма по сути подсовывает человеческую жизнь, занудную, медленную и хулиганскую. И как мне кажется, это вполне оправдано — следить за перипетиями героя не то чтобы крайне интересно, но очень затягивающе. Тут надо следить не за действиями собственно, а размышлять над мотивами героя и окружающей его жизни. Какие чувства он испытывает — всегдашнее одиночество, раздражение, разочарование в профессии (не зря все таки лента несет такое название), любовь или просто привязанность. Поведение его спутницы. Авантюрная игра в другого человека. И больше всего здесь восхищает ощущение внутренней свободы — особенно в финале. Как-будто человек наконец настиг такое абстрактное и бегущее от него счастье.
Я, честно говоря, даже и не знаю чем объяснить притягательную красоту этого фильма. Кажется, что он похож на медленную тягучую песню, он прекрасен. Гипнотически.
Можно убежать от чего угодно: от правительства, от полиции, от нелюбимой жены, но не от себя. Как говорится, чем быстрее бежишь, тем быстрее догонит.
Фильм прежде всего о том, что хрен редьки не слаще. И у каждого свои проблемы и трудности. Так что не стоит завидовать кому бы то ни было. Главное найти сердце в своей жизни.
Структурно, весь сюжет фильма поясняется через старые репортажи Дэвида Локка и случайные диалоги вроде истории о прозревшем слепце или бесполезности применения наших стереотипов в нестандартных ситуациях. Разница та же, что и между Ньютоновской и релятивистской механиках. Полагаю, надо найти подходящую бухту, где можно бросить якорь.
Концовка фильма отсылает нас к началу тот же пустынный пейзаж, перекочевавший из Сахары в Испанию. Мертвый человек на кровати, на этот раз умерший не от больного сердца. Но все же Дэвид Локк обрел ненадолго, но обрел новую жизнь, он не был Робертсоном — он был человеком, который отказался от условностей прежней жизни и хотел вскочить на подножку другого поезда. Не удалось, но какая разница, если все они сходятся в одной точке.
Постоянно находясь в движении, Антониони вместе с главным героем, все два часа экранного времени водит зрителя за нос, чтобы в конце заткнуть его двумя пальцами и научить нас дышать ртом.
Маэстро, известный умением создавать масштабные пейзажи, издавна плененный идеей показывать в своих картинах мир в его первозданности, с каждой новой работой ищущий для себя новый вид, новый пейзаж, в данной картине приходит к совершенно иной консистенции, в результате чего это его умение раскрывается много шире и глубже, делая данное произведение куда многограннее, чем все его предыдущие, заставляя зрителя ощущать каждый квадратный метр кинопленки, практически проникнуть за обратную сторону экрана и вместе с главным героем проследовать по открытому миру, или же, расположившись в одном из соседних домов, наблюдать за ним из окна, а то и вовсе проникнуть вглубь его внутренних противоречий.
Беря начало с Африки, сюжет постепенно перенесет зрителя в Испанию, и не стоит ждать ни резких монтажных скачков, ни неожиданных сюжетных поворотов, ибо им здесь не остается места — камера, беспрекословно следуя за героем, предоставляет удивительно широчайший диапазон ощущений, тем самым давая зрителю желанную возможность, полностью погрузившись в местную атмосферу, утонуть в картине.
Антониони всегда двигался быстрее своего (и не только) времени — снимая с уставшего от близорукости зрителя короткий поводок, он предлагал ему нечто новое, отличное от виденного ранее, так что, при желании, тот превращался в своеобразного исследователя, вольного решать, что видеть в кадре и на какие детали обращать внимание, в результате чего это кино становится по-настоящему ценно и интересно.
Решил посмотреть этот фильм в рамках знакомства с киноклассикой. Обзоры кинокритиков, анонсы — все хвалят, и сюжет такой оригинальный, и режиссер знаменитый, и Джек Николсон в главной роли…
Увидел и разочаровался. Два часа вымученного действия на экране. Сама по себя идея сюжета оригинальная, со сменой личности, на ней столько всего можно было выстроить… Вместо этого — какое-то топтание на месте, движение неизвестно куда. Логика поступков героя совершенно непонятна, хотя к игре Джека Николсона претензий нет. А кое-где вообще происходит расстыковка: например, когда полиция впервые находит Робертсона, с ним говорят, но в белый кабриолет садится девушка и под эскортом мотоциклистов уезжает. А в следующем кадре появляется снова, плюс потом оказывается — и машина при ней.
Посмотрел и знаменитый непрерывный кадр в конце. Так и не понял, каким образом они его сделали — сначала камера изнутри решетки, а потом снаружи. Но что происходит в этом кадре? По большей части, какие-то совершенно случайные хождения-брождения. С таким же успехом можно заехать в любую испанскую глушь и включить камеру на несколько минут во время сиесты.
Кстати, чем непонятнее фильм, тем богаче простор для фантазии. Критики ищут оригинальные намеки и ассоциации, выдумывают глубокий внутренний смысл… Но не напоминает ли все это историю о платье голого короля?
Смотрела фильм «Профессия — репортёр» в 1977 году, как тогда говорили — «на большом экране», т. е. в кино. Через год — в маленьком студенческом кинотеатре при общежитии. И всё. Больше Никогда не только не видела, но и не слышала о нём… Как будто он мне приснился.. Только через много лет узнала в Николсоне того главного героя, а в Марии Шнайдер — девушку.
Твёрдо знала одно: это мой Самый любимый фильм. Он и остался самым любимым, хотя прожита целая жизнь, видено-перевидено множество фильмов. Это как любовь с первого взгляда — на одной волне, и на всю жизнь. Как в 14 лет послушать Deep Purple, и твёрдо знать, что любишь их навсегда.
Тогда, много лет назад, казалось что всё это — любимые фильмы и музыка (если они не советские) — утеряны навсегда. В лучшем случае — надо за ними в Америку ехать, копаться на полках в старых пластиночных магазинах, или магазина киноплёнок. С приходом интернета все эти проблемы разрешились, к счастью)). Более того — сам Ян Гиллан приезжает, и не раз. А фильм — вот он, в инете, и не приснился он мне вовсе! Смотри любой фильм Антониони, или фильм с Николсоном!
От эмоций перейду к фильму, пожалуй. Хотя и тут — одни эмоции.
К сюжету возвращаться не буду, ибо это уже сделано неоднократно. Завораживало в этом фильме абсолютно всё — от ландшафта до отсутствия музыки. Сейчас с удивлением прочитала имя композитора. Значит музыка всё же была?.. или может несколько аккордов?.. И постоянное ощущение — желание быть на месте героини. Никогда впоследствии мне не хотелось оказаться ни на чьём месте. А то ощущение преследует до сих пор..
Последние кадры — они, главные герои, несутся в открытой машине. Несутся как от погони. Но ведь за ними — никого!.. .
От себя, стало быть… Никому ещё не удавалось уйти от самого себя… Значит — крах? Нет, почему-то надежда всё же есть — Двигаться вперёд! Попытаться изменить что-то в своей жизни. Найти равновесие в себе самом. Человека рядом.
Нет, не получается у меня. Как невозможно объяснить — за что любишь своего любимого человека. Любишь — и всё. Просто вы с ним на одной волне.
95.6 тыс.
