Последние лучи заката величайшей из империй, формально еще не рухнувший, но проржавевший насквозь, щелями зияющий железный занавес, вакуум, хлещущий в эти щели на входе, потные массы, толпящиеся в тех же щелях на выходе, абсурдным анахронизмом затесавшаяся меж рвущихся вон профсоюзная делегация передовиков производства (уже включающая в качестве полноправного члена победительницу областного конкурса красоты, еще подлежащая чуткому руководству опытного и бдительного партийного работника), обалдевшая от оптовой сбычи высокодуховных мечт ("Адриатические волны, о, Брента, я увижу ль вас?») переводчица, вынувшая в карнавальном кураже интеллигентскую фигу из кармана, смачно плюнувшая в лицо идеологическому диктату (и попутно — наплевавшая на свои профессиональные обязанности) эпатажным своим отказом сопровождать соотечественниц в традиционно-заграничном пробеге по барахолкам и получившая в ответ вполне логичное обещание идеологического работника больше никогда, больше никуда… «Да я этот день на всю мою жизнь запомню!» — надрывно ответствует диссидентствующая переводчица, интеллигентка недорезанная. И ведь запомнит…

Нужно сказать, что столь раннее прозрение Александра Галина (особенно учитывая тот факт, что по-настоящему он никуда никогда не эмигрировал) по части отечественных очарований (с обязательными последующими разочарованиями) светлым образом Запада (интеллигентского Китеж-града, достижимого в интеллигентском же понимании только теми, кто «духом молод, телом жаден и могуч» — то есть лишь особо просветленными избранными) не может не делать ему чести. В далеком девяносто третьем он не только сформулировал — он исчерпывающе художественно осмыслил то, над чем по сей день бьются лучшие наши умы (либеральные и патриотические равно) и что вербально самым адекватным (пока) образом выражено Борисом Парамоновым (ну да, тем самым, с «Радио Свобода»): «Интеллигентный русский человек выяснил, непосредственно ознакомившись с самим Западом, узнав его, так сказать, смиренную прозу, что демократия и рыночная экономика там, конечно, есть, но наличие таковых отнюдь не привело к расцвету высоколобой, «высокобровой» культуры. Культура-то — среднебровая. И когда русский человек встречается с настоящим, реальным Западом, он приходит к выводу, что Запада, собственно говоря — его, западнического Запада — не было и нет.»

Галинской героине Хлое (лучшая, на мой взгляд, из всех ролей гениальной Чуриковой) выпадает жребий пройти через все пароксизмы западнических восторгов (культурных в первую очередь, конечно, но не только, не только) и свергнуться с горних вершин в грязь реальности — настолько вонючую, что сам запросишься обратно, к маме-Родине подмышку. Как известно, «чем доверчивей мавр, тем чернее от слов бумага». Пока размокшей каменной баранкой в воде Венеция плыла, а кондовые наши тетки (бесполый и профессионально отвратный идеологический работник, простецкая Клава-водолаз размером с самосвал, мисс с развитием межушного нервного центра обратно пропорциональным длине ног и веселая красотка-парикмахерша) дискредитировали Родину безнадежно совковым своим поведением (у шведского стола, в гостиничном номере, среди деликатного галантерейного товара), рафинированная Хлоя как могла, отмежевывалась от родного позорища. Как там у Бродского: «гондолу бьет о гнилые сваи, звук отрицает себя, слова и слух; а также державу ту, где руки тянутся хвойным лесом перед мелким, но хищным бесом и слюну леденит во рту». Хлоя браталась с местным простым людом (разумеется, в сравнении с Клавой утонченностью своей кажущимся качественно иным биологическим видом), искала скамью, некогда поцелованную пятой точкой бессмертного Гольдони, сама целовала богомольно Венеции бессмертный прах. Пока не появился Он…

Будем откровенны: при всей своей внешней инакости (да и инакости ли? — на фоне Клав, да, наверное, но в определенных кругах подобные дамочки всегда были — рупь ведро) Хлоя на удивление лишена истинно художественного восприятия (вольно и ненатужно демонстрируемого ее Жигoло, да и той же Клавой, если уж на то пошло), во все моменты выбора и принятия решений интуитивно ставя не на подлинник, а на суррогат, поделку, симулякр — и не только предпочитая эрзац любви искренним и неподдельным доброте и человечности, но и на чисто профессиональном уровне — поклоняясь мосту Риальто (едва ли не самому безобразному из венецианских памятников), простодушно превращая вопрос «Кто ты?» в цитату из Гете, причем именно ту, которая стала одним из булгаковских эпиграфов, равнодушно скользя глазами по настоящему венецианскому костюму (простая белая баута, закрывающая лицо, черная треуголка, черный плащ, и давший фильму название) — одному из немногих реперов в этом призрачном, карнавальном городе, веками привыкшем носить маски ("все носят маски, начиная с дожа и заканчивая последней служанкой») и за маскарадной ветошью скрывать тлен, гниль, все пропитавшую и всю одухотворенность былого убившую коммерцию, неминуемую смерть. Смерть, символически закрепившуюся за Венецией в любой художественной ассоциативной цепочке, хоть по Манну, хоть по Висконти, хоть по Кортасару. Смерть, в фильме Галина тоже очень явственную, пусть по-русски и не вполне материального толка. Смерть той беспрецедентной чистоты, которой, при всей мелкой грешности своей, отмечены в фильме все русские женщины; смерть большой и красивой мечты — той самой Венеции, о которой, как о Китеже, можно лишь грезить, и лишь за непроницаемым занавесом, и лишь советски отдистиллированным сознанием.

Пронзительный, тонкий, грустный, как зимняя Венеция, фильм о мечте. О мечте, которая предала грязным и страшным образом. И вопреки мерзости жизни осталась мечтой — прекрасной, тонкой, грустной, изящной, как никому не нужная в захолустье шляпка с вуалеткой.

Фильму, снятому в перестроечные годы, многое мешает, он временами слишком запальчив, слишком плакатен, его персонажи порой чересчур шаржированы, — хотя, с другой стороны, нельзя не назвать безумно узнаваемой хотя бы красотку-блондинку: таких русских туристок и сегодня достаточно в той же Италии. Так же, как узнаваема и партийная тетя. Но дело не в них. Дело в глазах Чуриковой, которая может всё — в этом фильме ей удается быть красивой, загадочной, зачарованной странницей в городе, от которого ей достанется один дождливый серебряный день.

Но этот день останется с Хлоей, прожившей не свою, тяжелую, чужую жизнь, навсегда.

8 из 10

Великолепный фильм!

Очень грустное послевкусие… у меня навернулись слезы, особенно в момент, когда «рабочая женщина-водолаз» затянула речь перед итальянцами с бокалом шампанского.. Такое чувство патриотизма проснулось..!

Этот фильм о любви, о мечтах, о жизни, о настоящей жизни..Ненаигранно, правдиво, тонко. И тема альфонсов хорошо освещена, что правда, то правда, русские женщины, даже самые изысканные (не колхозницы, не работяги) мало, что видели тогда в России, и у каждой с детства была мечта о принце-итальянце (европейце), красивой наружности, эдакого жеребца породистого… Вот только жеребец оказался — ширпотребная подделка, жалкий жиголо, проститутка в мужском обличии, которая пытается повыгоднее себя продать и заработать на жизнь. Знаете, тот миф, что мужики в России — все козлы, а за границей — нет, совсем другое дело.. Козлов везде хватает, и хороших тоже. Но не об этом.

Удивительно, как в одном фильме поместилось так много мыслей для размышлений.. Моментами мне было стыдно за русских, в которых я откровенно могла разглядеть своих дальних родственников, таких же неуклюжих, простецких как 3 копейки, но таких чистых и открытых, что в конце я даже загордилась ими.

Италия — она всегда была Италией, красивая без русских, и все мы стремимся жить красиво, вот только стыдиться своих корней никогда не надо. Это наша страна, это наше прошлое!

Кто-то выходит с вагона один, кого-то встречает семья, кого-то любовник… И как-то грустно, когда тебя никто не встречает или встречает не тот…