Если бы этого киноварианта чеховских «Трёх сестёр» не было, его следовало бы выдумать! Во всех интервью Сергей Соловьёв, между прочим, заслуженно имеющий славу «самого литературного из отечественных кинопостановщиков» (он снял удивительный по проникновению в стиль пушкинских «Повестей Белкина» телефильм «Станционный смотритель»), заявлял о том, что «это нормальная экранизация нормального Антона Павловича». А идея взяться в кино именно за данную пьесу пришла к нему после того, как студенты актёрско-режиссёрской мастерской во ВГИКе сыграли несколько раз спектакль в реальном московском доме на Басманной, который выглядел как чудом уцелевший очаг давно исчезнувшей культуры.(... читать всё)
Мне кажется, ключом к пониманию соловьевского прочтения «Трех сестер» должно служить текстовое примечание, втиснутое режиссером между третьим и четвертым действиями своей пиесы, между «Пожаром» и «Дуэлью». Расхожая цитата из «Архипелага ГУЛАГ» ("если бы чеховским интеллигентам, всё гадавшим, что будет через двадцать- тридцать лет, ответили бы, что через сорок лет на Руси будет пыточное следствие» — опустим весьма натуралистичное описание его ужастей — «ни одна чеховская пьеса не дошла бы до конца: все герои пошли бы в сумасшедший дом «) недвусмысленно определяет перспективу, из которой Соловьев изначально намеревался рассматривать страданья-смятенья-томленья классических персонажей. Очевидно, в свете осознания того, что творилось через двадцать-тридцать лет после появления «Трех сестер», всерьез ставить чеховские вопросы казалось ему бессмысленным, несоразмерным, быть может, по-солженицынски же бесстыдным. Своего рода русское переоткрытие максимы философа Адорно, утверждавшего, что поэзия невозможна после Освенцима. Разумеется, я оставляю за собой право не соглашаться с Соловьевым в этом пункте, утверждать, что солженицынское примечание в фильме — неуместно, безвкусно, манипулятивно, но одно несомненно: оно четко определяет авторскую позицию режиссера и одним махом расправляется со всеми критиками, обвинявшими этот фильм в фальши, искусственности, непрочувствованности, манерности, позе. Соловьев, снимая «нормального Антона Павловича», как раз и снимал его не современно-проблематичным, средствами эмоциональной вовлеченности приближенным к нам сегодняшним (а ведь Чехов именно таким и был во всех классических постановках, несмотря на весь их реквизит вековой давности), а в виде преданий доброй старины — той, не только до семнадцатого, но и до девятьсот пятого года. Так сказать, «хотел понять, тоскою пожираем, тот мир, тот миг с его миражным раем…»
Соловьевские «Три сестры» — фильм эстетский, эмоционально холодно-отстраненный (и по-хорошему в этом смысле европейский), очень визуальный, насыщенный художественной и поэтической (и потому, увы — совсем не чеховской) символикой. Его манерность и искусственность — нарочиты и сознательны. Конфликты социальные и межличностные — все эти многократно виденные хрестоматийные противостояния интеллигентности и мещанской пошлости, живого ума и косности, стремления творить добро и засасывающей, усыпляющей, давящей среды — Соловьеву менее всего интересны, а потому и лишены в его интерпретации одухотворяющей жизни, похожи больше на ритуальные реверансы в кукольном театре. Соловьев — не Гофман, он — Дроссельмейер, он занят ловлей прекрасного мгновения, которого — взмахни ресницами, и нет, «лишь мертвый брезжит свет.. а сад заглох… и дверь туда забита… и снег идет… и черный силуэт захолодел на зеркале гранита». У Режиссера Соловьева, оператора Клименко и художника Иванова елка на святки, деревянный солдатик, похожий на шелкунчика, скелет, качающий кресло с сидящей в нем Наташей — персонажи столь же важные, что и Прозоровы, Вершинин, Тузенбах. Гости, съехавшиеся на именины Ирины, застывают живой картинкой, чтобы сняться на фото — глядь, а картинка и впрямь застыла, пожелтела от времени, потихоньку рассыпалась в пыль, а пыль растворилась в снегу. Пронзительный осенний свет поглощает уходящего на последний поединок. Очерки девичьих лиц в зареве пожара плавятся, тают, как лица восковых кукол. Их же темные, тонкие, высокие силуэты в струящихся одеждах, огромных шляпах растворяются в дыму, уносятся метафизическими сквозняками вместе с шуршащими под их шагами опавшими листьями, неизвестно как очутившимися в зачехленном, покидаемом доме. Слишком ранние предтечи слишком медленной весны (все — и интеллигенты, и пошляки) — вот они, герои Соловьева… Совершенно, буквально воплощающие провидения Мережковского: «мы — над бездною ступени, дети мрака, солнце ждем: свет увидим — и, как тени, мы в лучах его умрем».
