Согретая успехом оперная дива, стремит свой путь в остывший от мороза городок малой родины, чтобы припасть к истокам, набраться новых сил, пред тем, когда покинет сердцу милый уголок, поскольку уж давно манит её укромный домик заграницы.

Дорогою, строптивый сын, притянутый в попутчики случайно, все тщтится упрекнуть попутчицу во лжи, сам, очевидно, понимая, что нет уже былого — и не жди.

Но мать все думает и чает, и мечется, как птица — подожди! На холоде заснула вдруг случайно, там будит кто-то: «Время вам идти!» Глаза открыла, зов повис в тумане — пропал её парнишка: как найти?

После обрывистого вступления действие закручивается в спиральный путь хождений главной героини по кругам безнадежного поиска исчезнувшего сына. Искреннее отчаяние несчастной женщины срастаются с гиперболизированными картинами быта российской глубинки, пьющей, бьющей и гуляющей, с отсутствующей властью, с кавказским правителем рынка, с деловой церковью и без царя в голове.

Серия лубочных зарисовок, которые перебивают порывистые всполохи надежды, когда на глаза мечущейся матери попадается сначала шальной утопленник, а потом рассеянный юноша, бежавший отчего-то в чужой монастырь.

Казалось бы — хождение по мукам. Но действие, вслед за «плывущим», как в кривом зеркале комнаты смеха изображением, начинает стремительно погружаться в темную пучину неоднозначных символов и непроглядных смыслов. Не та, иллюзорная высоко духовная родина, а эта, грязная и разбитая, матерщинная и безумная, овладевает женскою душой.

Режиссер рискует, играя в перевертыши, используя в деле неопределённых свойств персонажей, таких как, помогающий в материнских поисках неконкретный представитель власти с двойственной биографией, или очередной кандидат в сыновья — совершивший две ходки, опустившийся на самое дно молодой пациент туберкулёзной палаты тюремной больнички.

Именно в этом, третьем походе матери к предполагаемому сыну, возникает настоящая пурга смысловых галлюцинаций, порождённых, очевидно, стремлением режиссера придать действию шокирующей энергетики.

Игры с темами священного писания, когда главная героиня предстает кающейся рыжеволосой грешницей, омывающей тело порезанного сокамерниками «сына» с явно обозначенными ранами Христа, отдают сомнительным эпатажем, который в представленном контексте кажется крайне неуместным.

Но Серебренников идет дальше, прибегая к совсем уж резким аналогиям. Покинутая мать реально надышалась родиной, пропиталась ею до корней волос, так что теперь она уже не просто мать, а мать-родина, родина-мать, которую «кроет» татуированный кто-то по кличке «серый» (у таких, кажется, тамбовский волк в товарищах).

Гротесковый юмор начала картины на полпути трансформируется в туманный символизм глухой авторской иронии по поводу несбыточных надежд и заблуждений оторванной от жизни интеллигенции, питаемой мифами о народе — оплоте вековой мудрости, верой в миссионерскую роль церкви- носителя духовности и надеждой на власть — защитницу попранных гражданских прав.

Отчаянное прощание славянки в самоотверженном исполнении Ксении Рапопорт остужает стальной холод Сергея Сосновского, чей «серый» персонаж, похоже, единственный, кто знает, что в этой жизни и почём.

Вместо финальной коды — тягучий псалом в совместном исполнении неотличимой от других героини и матрёшечных певчих церковного хора, где, приведённый к древнему канону — вот вам ирония судьбы — медленно растворяется поставленный голос классического женского вокала.

А что же мальчик? Он ведь был в начале — остались на полу лишь грязные следы. Быть может, вовсе женский сон не прекращался, а что случилось — лишь кошмар её мечты?

Артемий Лебедев как-то сказал об отечественных дизайнерах: они, мол, сами не верят в то, что пытаются донести до нас. Ну как, к примеру, человек, выкуривающий полторы пачки в день, может создать убедительное творение о вреде курения? Ответ: никак!

Не знаю, как там в дизайне, а вот в кино отечественном такая ситуация налицо! Я по мере своих скромных возможностей стараюсь отсматривать отечественные киноновинки, и складывается у меня стойкое ощущение, что в то, о чем снимают фильмы наши режиссеры, они сами не верят ни на йоту. Ну а когда человек пытается в чем-то убедить другого, привлечь его на свою сторону, сам при этом в это «что-то» совершенно не веря, то получается в лучшем случае милая чушь, а в худшем безвкусная и занудливая пошлятина.

Так и получилось с фильмом «Юрьев день» Кирилла Серебренникова. Режиссер пытается убедить зрителя в том, что московская оперная дива, человек-космополит, со дня на день уезжающая за бугор на ПМЖ, и напоследок, перед отъездом в Германию, приехавшая с ностальгическими целями на историческую родину, в город Юрьев-Польский, — эта самая оперная дива настолько проникается духом Родины и бытием русского народа-богоносца, что способна на этой исторической родине и остаться.

Серебренников силится показать, что идеи религиозного самоотречения, смирения, желания пострадать (типично русская тема) перебарывают в душе гламурной мадам весь лоск, блеск и овации; силится показать и так, и сяк, но… у него это совершенно не получается. Смотрит простой зритель, пришедший в кинотеатр, на действо, разворачивающееся на экране, и то и дело хочет переродиться в Станиславского и закричать на весь зал: «Не верю!»

А как можно поверить, если сам режиссер-то не до конца верит в это преображение, не очень понимает, что же в итоге он хочет снять: религиозно-философскую притчу или детектив с налетом провинциальной чернухи. Ясное дело, что не верит зритель Серебренникову, когда он сам не определился в отношении русского народа: то ли он народ-богоносец, в лоно которого возвращается героиня Ксении Раппапорт, то ли вечно пьяное быдло, живущее в реалиях не двадцати (как говорится в фильме), а скорее, двухсотлетней давности. И вот смотришь на все это толстовство и достоевщину и не знаешь, то ли пытаться отыскать зерна среди плевел, то ли поспать в темном кинозале, или же просто махнуть рукой на все философско-притчевые ухищрения режиссера и начать безжалостно стебаться над происходящим.

Ровно до середины (до сцены с предприимчивым попом) «Юрьев день» увлекает, вселяет надежду: из этого противостояния родятся герои, а вместе с ними — история.

Дальше стиль изображения уверенно сохраняется, а сама история вдруг резко смещается в чуланы сельской глубинки. С поиска человека, понимания и прощения перефокусируется на бытописание с истерическим приползанием к нему по снегу.

Попробую исследовать горячими руками предположений замысел сусальную Юрия Арабаова — сценариста самого Сокурова. У меня возникло стойкое ощущение: вторую часть «Юрьева дня» Арабов именно Хотел рассказать. Там он изливается, наконец, долгожданным (для него) обилием символов, многозначительных деталей и зарисовок, к сюжету мало относящихся, но неизменно куда-то погружающих.

Другую — первую часть, то есть — драматург придумал для разгона, чтобы, наконец-то, добраться до второй.

Как это часто случается, то, что казалось проходным получилось неожиданно интересным. А то, что говорилось с интеллектуальным скрежетом мозговых и прочих полушарий о поиске корневища, об обретении подлинного Я через саморазрушение — вышло надуманным, утомительным и отчаянно тоскливым.

Проблема режиссера Серебренникова (с точки зрения зрителя, т. е, меня) в том, что авторитет ли Арабова, или одержимость стремлением к новому (для самого Серебренникова) языку, или другое, невидимое извне — что-то затуманило его критический взгляд, помешало взяться за ножницы, чтобы привести материал в пристойный для работы и последующего восприятия вид, а также помешало задать себе простой (и поэтому главный) вопрос: это все серьезно?

Насколько я себя знаю — человеческое сочувствие может быть безграничным, и в то же время оно имеет свои пределы. Мне (зрителю) нужен отдых, если хотите, владеть мной до конца. Вместе с потерями, герою (и мне) необходимы, пусть крошечные, но обретения, хрупкие соломинки побед. В противном случае, чем ощутимее луковый смрад сырых хижин в моем носу, чем горячее туберкулезная слизь на моих губах, чем глубже швабра уборщицы в моем анусе — тем быстрее сочувствие затмевается естественным отторжением. И пусть кто-нибудь скажет, что это ненормальная реакция психического аппарата на внешний раздражитель. Эффект «Юрьева дня» достигается прямо противоположный задуманному, т. к. единственная возможная защита, кроме кнопки «stop», — это смех. Если мне не дает его автор, я сам возьму. В ущерб авторскому высказыванию, разумеется.

Что до аналогий. «Юрьев день» очевидный парафраз не столько «Сайлент Хилла», сколько «Мандерлея» (после сцены секса — особенно явный) с одной оговоркой: в случае с Грейс, она не только теряла — она также и находила в процессе своих «исследований» неизвестной глубинки. Люба же терпит бесконечные страдальческие утраты. Вслед за сыном следует потеря уверенности (статуса), голоса, тела (половой акт) и даже надежды (а может я «того»…). Закономерный итог: не жертвенность, но отделение для буйных, если не вниз головой с колокольни, где: «О, Русь моя!..» Предположение драматурга и вера в него режиссера, будто исходя из предложенных обстоятельств, может случиться такой умиротворенный финал с песней усмиренной гордыни — театр в духе доктора Хагена, притянутый за уши каприз: мы так хотим!

Повторюсь, единственное, что наполняло кровью «Юрьев день» — история матери и сына. Когда вдруг передо мной, ближе к концу, развели руками: «А. .. его знает, куда он делся! Тебе че, не по боку? Не про него совсем…» — вот тут я почувствовал себя окончательно обманутым, а фильм вдруг ощутимо заплескался в животе даже не отравой — прокисшим борщем из столовки, который только и остается, что выблевать обратно.

Утром вернулся с «Кинотавра», подождал пока все мысли обрели стройность и теперь могу сказать: «Юрьев день» — это одно из самых сильных киновпечатлений фестиваля (для меня, конечно). Фильм, который начинается как драма, продолжается как детектив и перетекает в притчу… Рассказывать о сюжете не буду: его нужно найти, прочувствовать, чужие слова могут направить в нужную сторону, только тогда утратиться ощущение приходящего понимания… осознания происходящего, не лежащего на поверхности. Очень небанальный, сильный, красивый фильм. Отличный сценарий, актерская работа (Ксении дали приз за лучшую женскую роль) на уровне, как и операторская. Прокат, как я понял, будет довольно ограниченным, так что нужно успеть посмотреть это на большом экране.

Так выразилась моя лучшая подруга про героиню этого фильма (вроде бы она кого-то тоже процитировала). Ну, знаете, как вампир кусает и превращает жертву в вампира, так и европейскую штучку-примадонну «укусила» и сделала просто вдрызг русской ее малая родина.

Фильм, с одной стороны, оставил глубокое впечатление, за эмоции взял. Актерская игра хорошая, все такое. Но что-то в нем все-таки не так.

Если представить, что фильм не метафора, то происходит просто ерунда. Не настолько российская провинция, во-первых, дика. Во-вторых, если у тебя, богатой дамы, пропадает в глубинке сын, ты первым делом едешь обратно в Москву, где берешь побольше денег и связей, ставишь на уши милицию и частных сыщиков, и они ищут твоего сына. И так далее, и так далее, большинство сюжетных ходов — чистый бред, если воспринимать их прямолинейно. То есть, скорее всего, фильм — метафора.

Тогда вопрос: метафора чего? Что опять же хотел нам сказать режиссер? Он за или против того, что произошло с героиней? И зрители начинают выдумывать разные версии, будто Линчевский фильм трактуют. Быть может, фильм показан наоборот, от настоящего — к прошлому Любы? Может, у нее вообще не было сына? Или он и вправду растворился в воздухе родины и смешался с другими Андреями? А она сама — метафора России, бесконечно сострадательной, но несчастной и униженной? Накручено, наверчено, никакой цельной идеи, одни туманные намеки.

Не знаю, короче, что автор хотел сказать. Но получилось такое: вполне нормальная женщина, не выдержав потери, маленько тронулась умом (была укушена Россией) и покатилась по наклонной. В итоге вместо того, чтобы творить всем на радость высокое искусство, она убирается в ужасающем бараке туберкулезников (презирая, кстати, все санитарные нормы) и поет в зачуханном самодеятельном церковном хоре. По-моему, это ужасно. Если имелась в виду какая-то духовная высота и возвращение к истинной церкви-вере-Руси, то упаси меня и всех нас боги от такой высоты и прочего. Если же имелось в виду печальное саморазрушение, то это чертовски мрачно и безнадежно.

Мы, конечно, не самая успешная страна, и многое у нас не так, но… но не надо уж совсем добивать-то. Еще можем и выжить, вообще-то. Еще можем жить.

Серебренников для меня все же оставался и остается в первую очередь театральным режиссером. Впрочем, и к его театральным постановкам я отношусь с интересом, но не очень серьезно — зачастую любопытное действо оказывается лишь набором режиссерских трюков, тщательно нашпигованным необычными, хотя и технически очень незамысловатыми эффектами.

«Юрьев день» вызвал бурные обсуждения, а вот на меня фильм, как ни странно, сильного впечатления не произвел. Говоря по-простому, «не зацепило» — ни «ужасы» российской глубинки, которая начинается уже за 100 км от Москвы, ни местные образ жизни, нравы, порядки, ни примитивизм провинциалов- жителей городка… Не нашла я здесь и обещанных преувеличений, переигранности, оторванности от времени. Вообще ничего удивительного. Обшарпанные, покосившиеся домики, сырость, мрак — что вы так брезгливо повели плечом?- таких уголков в нашей прекрасной родине превеликое множество, это нормально, это привычно, и даже есть в этом какое-то скрытое очарование, хотя я даже не знаю, как объяснить природу его — возможно, в виду уникальной сочетаемости подобного окружения с такой исконно русской небрежностью…

Так о фильме. Послевкусие после спектаклей Серебрянникова лично у меня — воспоминания о череде необычных эффектов, либо символов (достаточно поверхностных, впрочем), причем и те, и другие, как мне кажется, могли быть в спектакле как к месту, так и не к месту. Нечто подобное осталось и после просмотра Юрьева дня — цепочка символов, знаков или просто запоминающихся кадров, а пространство между ними заполнено чем-то вязким, припомню лишь малую часть из них:

Ряд символов, трактовка которых на поверхности, потому воздержусь от ее описания — само название фильма, горящий куст.

Весьма сомнительным нахожу символ с краской для волос кровавого цвета.

Оперная дива на обшарпанной, видавшей виды колокольне, самозабвенно предающаяся пению — сцена запомнилась, но вот чувства, терзающие ее душу, ее наслаждение окружающей естественной красотой, открывающимся видом родной стороны, ностальгические порывы- ничего этого лично я не увидела и не услышала, и лишь предполагаю их наличие, т. к. логично было бы место быть таким сильным эмоциям, иначе к чему эта сцена…

Сын, постоянно исчезающий в тумане, за углом, за поворотом, за колонной, а в конце концов — и навсегда- растворившийся где-то в музее местного кремля — что ж, очень милая череда исчезновений, она и серия слегка мистических намеков (повтор сцены с велосипедистом, звон колокола в закрытой колокольне, совпадения имен, слова сына в устах незнакомых людей и др.) оставляют легкий налет загадочности и внушают чувство, что все происходящее в фильме- не более, чем наваждение, но, это явь, явь, и к концу фильма героиня не проснется и облегченно не вздохнет после этого кошмара.

Весьма эмоциональная сцена — две женщины, совсем недавно бывшие друг другу чужими, и вдруг осознавшие, как, ни смотря ни на что, они близки, похожи — такое простое, человеческое чувство единения, и волосы их, колеблемые ветром, переплетаются- эти пряди, дикого оранжевого цвета…

Наверное, рассчитано на то, что зритель впечатлится сценами в каморке с упакованными в нее туберкулезниками. Не знаю. Вы видите глубокое сострадание на лице героини? Лично я вижу только резко проявившийся ее материнский инстинкт- помните, она спрашивает местного следователя, неужели у него не бывает, что смотришь-смотришь на чужого человека и начинает казаться, что его хорошо знаешь и он не чужой? Если бы вся эта благотворительность была стремлением помочь, приступом гуманности, человеколюбия и сострадания, это была бы прекрасная нота в фильме. Но все получилось так, будто героиня просто увидела в одном из заключенных своего сына и взыграло материнское чувство, обманутое болезненной иллюзией.

Кстати, тягостных мук матери, потерявшей сына и находящейся на грани безумия, я тоже не рассмотрела в фильме. Люба-Люся — актриса, и ведет себя как актриса — меняет образы, вживается в новую роль примитивной провинциалки, периодически картинно изображает нечто вроде страдания, не скрывая внутреннего спокойствия и черствости.

Я ждала от фильма чего-то нового, шокирующего, либо на пределе эмоционального. А увидела нечто, уже много раз обыгранное, но сдобренное небольшой порцией необычных специй — режиссерских приемов, запоминающихся сцен. Впрочем, спишем это на особенности личного восприятия.

«Здесь Русский дух, здесь Русью пахнет».

В одно дождливое воскресное утро я из дому вышел…в кино, на фильм «Юрьев день». Пока добирался до кинотеатра, гадал: «Придёт ли на этот фильм да ещё в такую-то погодку хоть кто-нибудь?». Пришло человек 10. Все мы долго ожидали контролёра, но она так и не появилась. Наверное, помогала коллегам в соседнем зале, куда ломился народ посмотреть на Адмирала. В конце концов, нас в зал впустил охранник…

Сразу скажу, что фильм по своему содержанию многогранен, и одним отзывом его смысл охватить невозможно, поэтому напишу только то, что тронуло мою душу в первые мгновения во время и после просмотра.

По русским зимним просторам мчится авто. В нём едут два «близких — чужих» человека. Она оперная дива, решившая поностальгировать по родным местам, окинуть взором белокаменную Русь и укатить в своё заграничье. Он её сын, которому «третий десяток пошёл», студент Московского университета. Каждый из них по-своему воспринимает и осмысливает то, что видит за окном машины. Она в обрамлении высокой словесности наслаждается видами природы и архитектуры. Он прагматично оценивает возможности и ресурсы для будущего, своего будущего. Но и тот, и другая — отчуждены от реальности, им не нужна Россия как таковая, им нужна её видимость, картинка с выставки. И как только они покидают свой привычный мир, захлопывая двери уютной, безопасной машины, они сталкиваются с реальностью, которая им кажется гротескной, фантасмогоричной, балаганной, не подозревая, что они сами иллюзорны, искусственны.

Серебрянникова полноправно можно назвать русским Дэвидом Линчем в его манере кинорассказа. Фактурные необычные персонажи в глухой российской провинции, мистическая история исчезновения сына главной героини (восхитительный приём иносказания), какофония кадров и звуков, гробовая, подчас жуткая тишина и одномоментная разорванность — слаженность действия.
Но даже в этой линчевской атмосфере реальных ужасов обыденной жизни проявляется авторское своеобразие режиссёра: поразительной красоты Откровения, не требующие каких-либо дополнительных разъяснений. Так, сюжет, когда персонаж Ксении Раппорт обмывает тело прожженного зека-туберкулёзника от крови и нечистот, моет его длинные, худые ноги, залечивает его раны и утешает его, баюкая, как младенца- в сознание настойчиво просится образ Мадонны с картин Эль Греко, образ Всепрощающей, Вселюбящей Божьей Матери, нерукотворный Спас. С трепетом наблюдаешь за тем, как она в другом кадре, смывает со своей головы красную краску-кровь или как она улыбается «новой женщине» в своём отражении.

Визуальную символику дополняет афористичная, живая речь участников действия об их собственном мироощущении, лишённая какого-либо наносного лоска аморфной «культурности». Например, «быть счастливым хоть на снарядах, чем несчастным без них», «зеки теперь в милиции сидят, а менты в тюрьме сроки отбывают», «москвичка в жопе спичка».

Создаётся впечатление, что Автор, стараясь уйти от стандартов и форм философской причти, стремиться при этом сохранить её животворящий дух в содержании фильма. Режиссер, как бы играя смыслами, иронизирует, полемизирует, сталкивая священное и профанное, тем самым, предлагая своё видение духовного поиска человека, обретение им национальной идентичности, своего имени и дома: не в прошлом и не в будущем, а здесь и сейчас. Перед нами образ Человека преломленного, но не сломленного судьбою, с верою как состояние души, а не только сопричастностью к религиозной обрядности. И мир вокруг нас преображается, и лица становятся другими, и не так уж страшно жить и дышится легко, и слышно как ангелы в храме поют…

Я рад, что хоть один участник заметил «Серебренникова-Линча» в этой работе. Хотя Серебренникова Вы почему-то назвали Серебрянниковым и в тему углубляться и не стали. Ну да ладно.

Ну неужели никто так и не заметил самых естественных линчевских приемов? Для меня это стало очевидно при повторном просмотре уже в первой четверти картины.

О чем собственно я? События фильма развиваются в обратном порядке. Верным признаком этого являются даже ранние комментарии — события всем кажутся нелогичными. К тому же автор сам дает нам подсказку (как Линч это обычно и делает) в столовой, от имени «Серого», рассказывает нам в двух словах историю одного из «отражений» главной героини. Что говорит «Серый» о Люсе? Это рассказ о финале, данный практически в начале фильма. Пересмотрите, послушайте сами. Многие конечно это видели и слышали, но «ужасный» видеоряд конечно же отбил всю память буквально через минуту. При первом просмотре у меня тоже.

Следующий элемент — мистика. Есть ли она здесь? Конечно есть. Пропал мальчик. Мы видели — бесследно, средь бела дня. «Серый» также делает серию утверждений об «официальном признании» мистики с цифрами. Мда… жутко и необъяснимо, мистика одним словом.

Следующий прием — встреча отражений. Это часть где горят мусорные баки, и по телевизору «кто-то» поет. Это один из самых безобидных участков видеоряда, однако это поворотный момент судьбы героини. Конечно это станет понятно при рассмотрении событий в обратном порядке. В прямом следовании событий — это нелогичное прощание с прошлым. В обратном — это синал к тому что пора бы выбираться их этой…

Следующеий прием — ключики к разгадке. Они разбросаны по фильму. Их легко обнаружить. Всякий раз когда вы чувствуете «связь событий». Конкретно: (1) 5% людей…, (2) ботинки разного цвета, (3) обращения по имени-отчеству и т. д.

В фильме нет любимой линчевской «склейки посередине», либо я ее не заметил и при втором просмотре.

«У первобытных племен Полинезии было принято называться двумя именами. Одно имя было настоящее, которое хранилось глубоко в тайне. А другое было для людей, вроде как артистический псевдоним. И все это ради того, чтобы судьбу запутать, и Бога задурить».
Очевидно, что так тщательно и скрупулезно пытаясь подавить в себе Люсю, главная героиня, не смотря на все свое настоящее благополучие, приезжает в места своей юности в надежде окончательно покончить с прошлым. Поднявшись высоко на колокольню, она с упоением и гордостью смотрит вниз, туда, где ее прошлое. И она поет о своей победе, она смеется Люсе в лицо, надменно усмехаясь над ее ничтожностью.

Пропажа сына знаменует собой начало трансформации, перевоплощения главной героини. Этот путь, пройденный ею от светской интеллигентной оперной дивы до «правдивой как хлеб» уборщицы в туберкулезном диспансере, можно расценивать и как социальную деградацию, и как духовное очищение, и как осознание свое сущности и ее принятие. Одно могу сказать точно, путь этот был тернист и жесток, порою обыденно невыносим. Сцена вокального возлияния у Тани показывает нежелание Любви мириться с происходящим, это своеобразный крик души призванный уловить уходящую призрачную надежду на благополучный исход. Постепенно, шаг за шагом она теряет все, что составляло смысл ее жизни. Этим потерям режиссер противопоставляет обретение ею самой себя. И вот, по прошествии времени, она уже путается в описании сына, ее жизнь в Германии приобретает размытые туманные черты, происходит подмена реальности.

Конечно, у Л. была возможность вернуть ту многообещающую жизнь, но только без сына. Понятно, что вероятность найти его была очень мала, и она это понимала. Тогда что ее держало в этой вакханалии? Возможно, правда.

Отдельно хотелось бы выразить слова благодарности сценаристу Ю. Арабову и постановщику О. Лукичеву. Абсолютное погружение в очарование запустения и отчуждения средней полосы России. Удивительно точно К. Серебренниковым уловлены моменты поэтапного перевоплощения главной героини, на глазах зрителя ломается человеческая судьба и вновь возрождается.

Что ж отличное кино, не смотря на то, что оно в очередной раз напомнило о том, как часто мы пытаемся уйти от правды, растворяясь в ложных образах, иллюзиях. Тем не менее, жизненно важно определить для самого себя свое истинное лицо, свою правду.

Нелёгкий фильм. Составить какое-либо однозначное мнение о нём крайне тяжело. Снят очень хорошо, но о чём он… Мистика. Русская глубинка. Потеря, отчаяние и перерождение… Блестящая игра актёров, и конечно Ксении Раппопорт. Вот она, настоящая русская женщина, которая и коня на скаку, и в жертву себя принесёт, и всё время на каком-то внутреннем надломе, на грани между логикой и потерей рассудка, чтобы окончательно съехать с катушек. Переход главной героини в новую, параллельную реальность повлёк за собой потерю всего, что у неё было, но что она приобрела осталось загадкой. «Россия — страна бермудских треугольников» — вот это очень точное описание. Люди здесь исчезают как в прямом, так и в переносном смысле, что мы и видим в этой картине. В ней много образов, и потайных смыслов, выстраиваемая цепь, и почти что детективный ход событий, но не хватает самого главного фрагмента, и потому вся цепь рушится, как и в целом впечатление, от прекрасно снятого кино.