Отношение к «Репетиции оркестра» у многих остаётся двойственным. Одни считают, что эта лента Федерико Феллини примыкает к его свободным фантазиям, которые особо не отягощены сюжетом, развиваются якобы импровизационно и похожи то ли на документальные ленты в стиле «синема-верите», то ли на своеобразные фильмы-концерты — «Блокнот режиссёра», «Клоуны», «Интервью». Да и в «Риме», а также в картине «И корабль плывёт» наличествует этот мотив будто бы документирования событий кинематографистами непосредственно в кадре. Другие же, напротив, определяют «Репетицию оркестра» в качестве «тяжеловесной аллегории», в которой всё излишне выстроено и задано, словно в музыкальной партитуре, строго и неукоснительно соблюдаемой дирижёром-диктатором.(... читать всё)
Классный фильм! Эти душевные рассказы музыкантов об их инструментах, эта атмосфера, этот дирижер… И этот необычный конец, расставляющий все по местам.
Лично я (как и моя девушка) увидели четкую структуру, замысел и его воплощение. Метафора нашего мира, поведения людей на планете, образ Человека. По-моему, о том же написал Веллер в своей книге «Все о жизни». Энергоизбыточность человека, которая в конце концов приведет мир к концу, а потом… всё будет заново!
Надо сказать сразу, что Федерико Феллини — один из любимых мною режиссеров, а «Репетиция оркестра» — одна из любимых притч в мировом кинематографе.
Фильм в котором каждый увидит ассоциации не только с личностным интимным пространством самого Феллини, но и со своим.
В «Репетиции оркестра» действие происходит в старом зале который профсоюз арендует для репетиции музыкантов, которые в нем состоят. Группа кинематографистов снимают фильм об оркестре. Постепенно документальное повествование знакомит нас с музыкантами, инструментами, характерами персонажей, которые непременно братья близнецы своих орудий. Вот это первая скрипка, вон тот одинокий толстяк это бас труба, а эта тетечка, летающая в облаках, и упорно не реагирующая на происходящее, это арфа.
Постепенно мы видим как эти маленькие характеры складываются в один большой, в «душу» оркестра. Что то начинает сотрясать здание, сначала редко, но с появлением еще одного «великого характера» все чаще и чаще.
Эти перемены начинаются с прихода дирижера.
Господа репетиция началась!
Метафора автократии которая идет сквозь весь фильм развивается и показывает нам как общество приходит к диктатуре. Вот еще свободное и бунтарское общество устраивает мятеж, все это приводит к непоправимым событиям, к смерти. И недавние бунтари уже безмолвно подчиняются тому самому диктатору. Финальная сцена с речью дирижера, обращенной к оркестру, постепенно переходящая в одну из речей Гитлера остается в памяти надолго. Именно такие картины сами наталкивают на размышления, при том что совсем не скрывают ответы.
В «Репетиция оркестра» Маэстро Феллини поразительно реалистично показывает мир музыкантов симфонического оркестра.
Неизбитый жанровый маневр Феллини — соприкосновение кино с музыкой, которой буквально пропитана картина, происходящая в виде интервью в симфоническом оркестре и репетируемой в нем же сюиты Нино Рота. По сюжету, многие музыканты по ходу беседы говорят о какой-то другой реальности, открывающейся им через музыку. Один из оркестрантов рассказывает о том, что восприятие музыки субъективно: можно услышать ноту «си» и лишиться чувств.
Для меня представленная лента является чем-то родным и близким, проецирующая мое музыкальное окружение, напоминающая меня саму. Но что же вдруг начинает происходить в фильме по мере развертывания сюжета? На экране разгорается настоящая война! И становится ужасно стыдно за своих братьев-музыкантов, которые вытворяют бог весть что. С этого момента начинаешь задумываться о том, что же этим безумием хотел сказать великий режиссер. Неужто здесь незримо отражены идеологические проблемы 70-х годов минувшего столетия? Вероятно… Тогда становится ясным, почему в свое время этот фильм не нашел должного отклика и понимания у зрителя. Фильм «Репетиция оркестра» еще более символичен, нежели другие произведения Феллини.
События разворачиваются в старой римской церкви, где на репетиции оркестра попадаешь в мир с иными условностями и законами, в мир, где духовная жизнь имеет совершенно другую интенсивность. Поэтому часто «Репетицию оркестра» отождествляют с храмом «ума и интеллекта», в котором происходят сакральные процессы, колыбелью лучших качеств человеческой сущности.
Пафос «Репетиции» — в переплавлении режиссером в одной гигантской плавильной печи самых разнообразных жизненных перипетий, по-настоящему живого, бурлящего человеческого общения; в приобщении к святая святых утонченной музыкантской среды — симфоническому оркестру, который выступает в роли носителя самых различных характеров, «миров» и судеб.
Люди, недавно говорившие о своей «высокой», безмерной любви к искусству, выкрикивающие самые проникновенные слова о красоте музыки, превращаются в истинно обезумевших разрушителей, варваров. Бунтари бесчинствуют, предаются ожесточенному разгрому: оскверняют память великих композиторов (кидают грязь в портреты, висящие на стенах), поднимают руку друг на друга, доходят до извращенных действий (сексуальная сцена под роялем на виду у потерявшей рассудок толпы). Репетиция искажается, трансформируется из «нормального», рабочего состояния — в сферу психического разлада, звериного безумия.
Центральная фигура этого неустойчивого мира — деспотический, вспыльчивый дирижер, вечно всем и всеми недовольный. Этот персонаж — достаточно волевая, императивная личность, но в какой-то момент его силы перестает хватать, чтобы сдерживать амбиции, претензии и баловство подчиненных. Его «слабость» становится началом центрального конфликта «Репетиции».
Этим фильмом маститый итальянский режиссер еще раз подтвердил свои способности создавать интригу, взяв за основу кажущийся скромным сюжет, основанный на коллективном интервью.
«Через прекрасную игру актеров Феллини представил нам так называемые «теневые» личности, существующие в каждом из нас» (И. Поперечный).
Как и во всех остальных картинах, вероятно, режиссер продемонстрировал себя, структуру своих личных и интимных ценностей, то, что Феллини не захотел публично раскрывать при жизни. И это говорит о том, что значимость фильма была в первую очередь важна для его собственного внутреннего мира.
Замечательный фильм великого мастера, в котором он представляет нашему взору трудности репетиции оркестра, тяжелые взаимоотношения музыкантов и музыки. Но на этом фоне проходит и другой мотив — социально-политический. Феллини аллегорически показывает, как приходят к власти тираны.
Начинается фильм с появления телевидения на репетиции. Каждый музыкант увлекательно рассказывает о своем инструменте, вкладывая в слова всю душу и любовь.
Действие происходит в бывшем помещении церкви, которую отдали камерному оркестру. У святилища, таким образом, появился новый бог — стены украшают не иконы, а портреты великих композиторов. Но, по ходу фильма, святилище рушится. Когда музыканты забывают о музыке, начинают раздаваться предупреждения, глухие взрывы архангельских труб. Но оркестр не слышит предупреждений. Оркестр, по сути, исчезает — распадается на отдельных людей, поглощенных чем угодно, но только не музыкой. Но музыка — не работа. Бог не потерпит такого отношения и наказывает своих подданных. Только затем музыканты вспоминают, кому же они служат. В финале — они забывают о себе, растворяясь в музыке, в своем боге. «Ноты спасут нас», — говорит в конце режиссер. Говорит, а потом начинает распекать оркестр. Сперва на итальянском, потом, всё более горячась, переходит на немецкий, превращаясь в фюрера. И в этом проявляется социально-политический момент фильма: оркестранты, в какой-то момент скатившиеся в полное безумие, в хаос, перестают себя контролировать. Это приводит к разрушению старого храма, старого общества. Тогда они ищут себе того, кто поведет их дальше, сильную руку. Такую аналогию проводит Феллини с реальным миром — тираны не приходят, их приглашают те, кто слаб и кому нужна сильная рука, кто не доверяет себе и своим собственным силам. Это также актуально для современной России, как для Германии 30х годов и Италии 70х.
Таким образом, оркестр смиряется перед своим тираном и признает его власть.
Но и помимо этого фильм обладает разнообразными достоинствами. Он интересен, непредсказуем, символичен. Ёмкий и очень глубокий. Очередной фильм-шедевр Феллини.
«Ноты сошлись в один узор,
И в полночь явился диpижёp,
И все мы обратили ему взор
И стали послушны.
Он пел, мы молились на него,
Он пел, мы плевали на него,
Он пел, и мы не знали никого,
Кто был его лучше…»
Гр. Сплин / «Жертва талого льда».
Федерико Феллини, как известно, не любил перерывов в работе. «Репетицию оркестра» он снял всего за шестнадцать дней. Ещё шесть недель ушло на монтаж и озвучивание.
Лента на удивление проста по своей сюжетной организации: она строится как телерепортаж об одной репетиции оркестра в старинной капелле. Но чуда слияния оркестра и дирижера не происходит. Начавшаяся перебранка перерастает в яростный бунт музыкантов против высокомерного маэстро, что приводит к разрушению зала…
Прежде чем распевать какие-то оды, я просто хочу сказать, что «Репетиция оркестра» — один из самых идейно-философских фильмов Режиссера. Дело в том, что Феллини как режиссер многогранен, поэтому в каждой своей картине — разный. Всегда он к чему-то стремился. А, значит, где-то он придавался ностальгии («Рим Феллини»), где-то проносился сквозь итальянское высшее общество («Сладкая жизнь»), где-то занимался нарциссизмом («8½»), а здесь он именно философствует, во всей красе. Опорную точку для своих размышлений Феллини устанавливает с помощью оркестра, т. к. в нём можно соединить множество людей, а значит и множество мнений, точек зрения. А здесь не обойтись и без споров, разногласий. И в спорах, как известно, рождается истина. Только у Феллини она никогда не рождалась. Он, как и все достойные режиссеры, всю жизнь чего-то искал. И дать зрителю он может лишь поводы для размышлений. А поводов в его произведениях предостаточно. Но, с «Репетицией оркестра» дело обстоит малость по-иному.
Если же в неутомимой истории с двенадцатью присяжными, судящими подростка, режиссер путём слияния разных слоев общества брал по одному образу, а в конце добивался общего единодушия и ключевой кульминации, то в «Репетиции» этого ждать не приходится. Т. е. дирижеру, конечно, удается взять в руки ситуацию, но выглядеть-то это будет настолько фальшиво, что во рту у зрителя пересыхает, оттого, он и понимает, что это все было сделано преднамеренно, дабы открыть обывателю, хоть на что-то глаза. И будто по зову судьбы данная лента была предназначена для телевидения. А телевизор смотрят многие.… И особенно в Италии, где Феллини — герой страны, картину смотрели с придыханием. Поэтому эта притча вызвала лавину рецензий и откликов в итальянской печати, причем каждый толковал её по-своему.
И что самое важное в любой философии — убеждение. Фильм по-настоящему убеждает. Он провозглашает, конкретизирует, но последнее слово всегда за зрителем. Либо ты принимаешь картину, либо нет. Но, мне думается, фильмы Феллини сложно не принять.
Картина доказывает. Доказывает по средствам своей композиции, ведь в фильме переплелись множества образов, всевозможных убеждений — к которым ты прислушиваешься и которые, в свою очередь, способны внушить тебе принципы и формулировки. Они, в любом случае, будут ценны в будущем. Построена композиция данного фильма, открыв перед тобой противоречивую бездну в которую с огромным грохотом стремятся пасть мнения героев. Вообще, эти фильмы (модно их называть сейчас «альманахами»), где преобладает большое количество действующих лиц, либо есть место развернуться многочисленных сюжетным линиям — очень удачны, т. к. зритель вправе выбрать какую-то одну сторону повествования (или же одного героя) и наслаждаться, внимая каждое действие, происходящее на экране, которое, в последствии, возможно и в чем-то убедит. Вот вам и реальный пример из «Репетиции» — понаблюдайте и подумайте, как каждый из музыкантов представляет свой инструмент, он, как бы, своеобразно представляет свою собственную жизнь. Проанализировав речь каждого можно выбрать себя самого и представить свой «инструмент» самому себе. Возможно, и этот аспект способен на что-то натолкнуть. Люди ведь устроены по принципу — «видеть то, что ожидают увидеть и не обязательно правду». Так вот «Репетиция оркестра» — при всей своей силе способна показать ту самую правду. Она способна дать пищу зрителю, вкусив которую, он, может быть, захочет измениться.
Но, конечно, особого внимания заслуживает самый целостный и горький посыл картины. Это некий плачь, завуалированный под плачь об ушедшем времени, где время рисуется образом настоящего счастья, которое мы потеряли, забыли? Люди просто-напросто перестали счастье видеть? Так? Нет, это только кажется, на самом же деле Феллини говорит о том, что счастья как такового никогда и не было. Были лишь фейерверки, которые через несколько «мгновений» прекращали гореть, как музыка, которую забывают. Причины этого Феллини сразу же и нарисовал — люди никогда не слушали друг друга (символично, не правда ли, если учесть, что все в фильме слушают и играют?), теряясь за своими собственными глупыми предрассудками и предубеждениями. Не случайна и фраза дирижера — «Церкви рушатся, а верующие превращаются в атеистов». А что, можно ли отследить в истории точку, когда произошел на земле необратимый крах, после которого жизнь пошла к чертям? Нет, всё это было с самого начала. И церковь никогда не рушилась, её попросту не было. Однако все продолжают петь о том, что всё рушится, рушится, рушится и рушится. И неужели должно быть сломано ВСЁ, прежде чем мы, наконец, друг друга услышим?
Ладно, говорить можно бесконечно, но, к чему эти разговоры? Со своими нескончаемыми балладами мы рискуем стать лишь одними из тех многих музыкантов…
Изящно и непринужденно, как истинный итальянец, Феллини коснулся темы, от которой у немцев вот уже сколько десятилетий застывают в неловком напряжении спины.
Эта тягостная для немцев тема — человеческая неспособность к само-организации, вернее — склонность человеческих существ организовываться вокруг тиранов, неосознаваемая нужда в некой деспотической фигуре, способной сплотить и упорядочить массы.
В качестве метафоры народа у Феллини — оркестранты, дирижер — их лидер. Да, мы все своего рода артисты, в нас заложена потребность творить (музыку, красоту), но нам не хватает умения делать это организованно, сообща и главное — мирно. Каждый музыкант любит свой инструмент, лелеет в себе самом свою тягу к прекрасному, стремится к свободе и паренью духа… Но так или иначе, стремясь создавать прекрасное и идеальное (к примеру, общество), мы беспощадны друг к другу. Как бы красива и гуманна ни была идея изначально, её исполнение нами, простыми смертными, часто оказывается трагически-разрушительным…
О «химии», возникающей в отношениях тиранов и их жертв, писатели и киношники уже писали и снимали. Оруэлл, Голдинг и Хаксли, Карло Пазолини и Лилиана Кавани — каждый по-своему анализировал и переосмысливал эротизм и притягательность власти и подчинения и бегство от свободы. Феллини делает это с непревзойденной тонкостью. Не случайно для этого нужен ему именно оркестр и именно дирижер-обитатель высших сфер, «стоящий над», рассуждающий возвышенными категориями: каждый уважающий себя фюрер, независимо от масштаба и цвета его политики — от Муссолини до Лимонова — в душе прежде всего настоящий эстет и «аристократ духа»…
Тема садо-мазохизма между ведущим и ведомыми к середине ХХ веке получила новый толчок развития. Развитие технологий и технократии как способа управления группами людей — вот что сделало эту тему по-новому пугающей. Именно технократический мотив воплощает в «Репетиции Оркестра» та машина, что глухими повторяющимися ударами постепенно разрушает стену храма, в котором собрались музыканты. Эта же машина, невидимая глазу ни зрителя, ни музыкантов, в итоге убивает блаженную арфистку. Филигранность Феллини: машина безлика, в кадре её нет, но эффект «налицо».
И все же, скорее всего, Феллини хотел показать не сам ужас от переживания (неизбежного?) нашествия технократии, он хотел показать нашу феноменальную приспосабливаемость к любой ситуации, умение выживать. В то же время он показал наше неумение это выживание обеспечивать гуманностью к себе самим и к собратьям по оркестру. Возвышенные стремления и утонченность в мгновение ока могут смениться тем, что принято называть низменными порывами и необузданной агрессией; стремление к красоте, упорядоченности и гармонии сменяются страстью к разрушению и хаосу. И именно эти страсти и устремленья делают такой логичной фигуру фюрера — того, кто упорядочит и утихомирит эту бурную стихию… И оркестранты, как дети, как бы ни хотелось им свободы, словно ждут твердой руки фюрера, и утешения, покоя, умиротворения, которые он им несет. И да, не исключено, что снова когда-нибудь восстанет бунтующее дитя, стремящееся к низвержению сковывающих и довлеющих над ним правил, и возжелает оно на обломках старого мира построить справедливый и гармоничный — новый мир… Но не сбыться тем мечтам и высоким стремленьям без достойного ведущего, а ведущим дитя признает только того, кто ему в укажет на его ничтожность и несостоятельность. Именно так, кажется, и возникает доверие… .
И оттого, что оркестранты наконец-то освобождены от тяжелого бремени свободы, а значит — и от ответственности, и в силу того, что теперь они знают, что фюрер поставит «всё на свои места», так слаженно и звучит оркестр и так умиротворённа сама мелодия в самом конце…
Музыка должна высекать огонь из людских сердец (Бетховен)
Это необыкновенно простой и неповторимо гениальный фильм великого Мастера.
Сначала пустое пространство старинной базилики, здесь идеальная акустика, совсем нет эха, здесь должна рождаться чистая музыка. Собираются музыканты, их портреты и шаржи в стиле Филлини, потом крыса, погоня с огнем…
Незаметно начинается интервью с музыкантами — «Позвольте задать фривольный вопрос — каковы симпатии и антипатии между инструментами в оркестре?»
- Виолончель — одиночество и меланхолия.
- Тарелки и барабаны создают праздник, выдернете их, и оркестр скиснет.
- Кларнет — собачий хвост.
Потом сложнее, отдельные реплики переходят в диалог и далее в серьезный спор.
- Никогда не верьте скрипке, она соблазнит, увлечет, и как женщина, обманет.
- Скрипка — женщина.
- Нет, скрипка — мужчина!
- Какую же чушь мы все несем!
- Труба — как трудно исчерпать ее возможности.
- Трубачу приходится учиться дольше всех. А если труба сфальшивит — это конец света.
Растет спор друг с другом, а потом и всех со всеми.
- Ну уж нет! Если вы предпочитаете духовые инструменты, вы — просто бандит!
Потом интервью с дирижером, которое происходит в закрытой комнате, без свидетелей. Он возвышен, увлечен и он зол, и он знает, что всегда в центре конфликта. У него есть право сказать: «Вы не музыканты, вы — насильники… А музыка — это не визг трамвайных колодок на поворотах!»
Дальше — революция, страсти — вместо дирижера метроном в человеческий рост, который также свергнут, секс под роялем и полный развал с разрушением стены.
Во истину, нужно родиться Феллини, чтобы сделать такое потрясающее ироничное и яркое кино, и из всего делать потрясающее кино.
Здесь больше и добавить нечего, Феллини — жив, и он лучший!
Для многих музыка — это просто музыка. Включаешь плеер и наслаждаешься. У некоторых не всё так просто, эти некоторые — музыканты.
Откуда режиссёр знает что чувствуют музыканты по отношению к своим инструментам — видимо лишний вопрос, ответ на который Филлини надеялся избежать, сняв фильм как интервью. Наверно правильно, только рядовому зрителю, замечу, именно зрителю особо не разбирающемуся в музыке неинтересно просто наблюдать за дебатами на тему что лучше звучит — флейта или барабан? Главное ведь эмоции, и смысл. К счастью, про них не забыли, по крайней мере про последнее.
Филлини умеет снимать приятное кино, так что посмотреть стоит хотя бы из любопытства. А если вы ещё и играть на чём-то умеете, то интереснее вдвойне. Проблема остаётся той же — великий режиссёр решил, что дело сделано, «Восемь с половиной» снят и можно сильно не напрягаться.
Если не знать, кто это снял, можно принять за шедевр.
«Скрипка издёргалась упрашивая
И вдруг разревелась так по детски…»
(Владимир Маяковский)
Возможно, Феллини никогда и не слышал про стихотворение, которое было написано Маяковским в начале прошлого века («Скрипка и немножко нервно»). Возможно, он даже никогда не слышал про самого Маяковского, но то, что определённо можно сказать, что одно и другое связывает крик отчаяния, крик человека, неисправимого романтика, обречённого на вечное одиночество в современном техногенном и постиндустриальном обществе. Ужасно? Возможно… Интересно? Определенно!
Режиссуру Феллини, можно сравнить с десятилетним мальчишкой, он всё бегает, бегает, и ни как не хочет слушаться своих родителей, не может усидеть на месте, сосредоточиться, стать, наконец, взрослым. У него есть свой мир со своими: «Аза Изи Маза» и вот портреты шевелят глазами, а проститутки превращаются в королев. Но, кажется маэстро уже за пультом, простите…
Все прогрессы реакционны, если рушиться человек. Одной из главных составляющих искусства, на мой взгляд, можно считать спонтанность творчества, что в некотором роде граничит с анархией, но это не анархия, поскольку искусство, во многом подчинено тому длительному процессу накопления культуры, процессу заимствований, школ и т. д. И если в искусстве творческая личность обретает долгожданную свободу, то это не вопреки, а во имя! Люди собрались, они собрались выяснить, наконец, кто, что стоит? Кто чего достоин? Кто кому и что должен? И поможет в этом всём нам музыка, поскольку сказанное слово, а слов по поводу музыки сказано много, всегда можно оспорить, либо вообще не принять, а вот сыгранное говорит с нами на прямую, поскольку предмет общения чувства. «Музыка священна…», «Музыка как месса, а дирижёр священник», — это слова маэстро. Каждый из музыкантов стремится к свободе, к внутренней свободе, творческой свободе собственной личности, у каждого свой глубоко интимный диалог со своим инструментом, если духовный диалог происходит в форме молитвы, то в нашем случае молитвой становится игра. «Каждый должен обратиться к своему инструменту», к своей душе, построенной на тончайших созвучиях, консонансов и диссонансов. В оркестре перемешалось всё и политика, и религия, и искусство, и право. Здесь ноты и всеобщий закон не подвластный времени, и призыв к революции, полной анархии и бунту, и, они же здесь, это бюрократическая система, где Ми с лёгкой небрежностью превращается в Ми-бемоль. Оркестр по своей структуре конечно же модель, знак. И как в храм и в молитву, мы вкладываем свои понятия, так и в оркестре мы видим, то, что способны увидеть, ну или хотим. Инструменты в этой системе превосходны. Скрипка пьёт Виски, флейта, немного легкомысленна и то и дело выкидывает какие-то глупости. Фортепиано стремится к большим контактам и достигает единства в этом с контр-фаготом, который и не думает о чём, то высоком, поскольку сам приехал из провинции и по его же словам туповат. Бас-труба ужасно сентиментальна, и готова расплакаться даже при лёгком упоминании об искусстве, а труба, так боится киксануть, что на этой почве получила психическое расстройство и превратилась в лунатика. Ударные лучшие друзья и самые симпатичные любовники. Первая скрипка вообще считает, что с лёгкостью может заменить любого и даже маэстро, господина директора, и сама сможет управлять всем оркестром. «Музыка — это я!» — утверждает сам маэстро и в, какой-то момент даже становится диктатором. Они вообще, как там собрались все вместе?! Такие разные!? Они как там играют!? Они как могут рядом находиться, просто чисто физически? Могут и находятся! Как мы можем, и находимся рядом друг с другом. И если мир и рухнет, то уж тогда, когда мы ничего не замечая вгрызаясь друг другу в глотки, будем, остервенело уничтожать ближних, ничего не замечая и, всё круша на своём пути. Тема Рока, как музыкального направления, как тема анархии, свободы души, как раз и свидетельствует о революционном направлении развития событий. Мы вновь и вновь будем свергать и провозглашать, что бы вновь свергнуть и вопреки всему провозгласить, поскольку наш ритм не совпадает с общественным метрономом и, каждая доля, отсчитанная точно в такт, станет гвоздём, забитым в крышку собственного гроба. «Профсоюзы, дирижёры, искусство — мне плевать на всё это. Я не могу спать с бабами!» Полный регресс за одну репетицию, от нарочитого академизма, через анархию чувственного наслаждения Рока, в пещеру каменного века, где, вооружившись костью и наскальной живописью, под ритуальный бой барабанов, полу обезьяны, завоевывают себе глоток свободы, кусок территории и право на существование и доминирования в своей группе и над своей самкой. Крик, пальба, насилие, сумасшествие, торжество силы — всё это провозглашает новый символ, который, уже не считаясь с миром существующим, врывается в него готовый разрушить собственных создателей. Скрип цепей и скрежет металла, вот то, что родилось в недрах протеста, то, что восторжествовало, над академизмом, над теми общественными ценностями с их либерализмом и демократическими завоеваниями общества. В один момент всё становиться слишком личным, слишком близким. Вечно одинокие, вечно ждущие чего-то, ищущие романтики. Инструменты, объединённые одним желанием быть под властью музыки, потому, что музыка священна, искусство священно. Человечество разобщено. «Церковь разваливается». «Мы все объединены общей ненавистью друг к другу!» Всё останавливается, замирает. И на вопрос мальчика, куда пропадает музыка, когда музыкант перестаёт играть, можно ответить просто, она умирает! Да, умирает мальчик, что бы возродиться и зазвучать вновь, в наших сердцах!
«Мы здесь, что бы попробовать ещё раз!» «Мы музыканты!» «Ноты спасут нас!» «Музыка спасёт нас!» «Каждый должен обратиться к своему инструменту!» Репетиция будет продолжаться вновь и вновь, до тех пор пока будут доносится стук, свистки, вой, скрежет… Забудьте про технику… игры, производства… и вложите душу.
«Музыканты смеются: Влип как! Пришёл к деревянной невесте! Голова!.. А, когда геликон меднорожий, потный, крикнул: Дура! Плакса! Вытри! Я встал, шатаясь, полез через ноты, сгибающийся под ужасом пюпитры. Зачем-то крикнул: Боже! Бросился на деревянную шею! А, мне наплевать я хороший, знаете, что скрипка, давайте жить вместе?! А?!»
