Для начала, как мне кажется, стоит ответить на один вопрос: фильм «Морфий» Алексея Балабанова и цикл «Записки юного врача» Михаила Булгакова ДОЛЖНЫ ИМЕТЬ ЧТО-ТО ОБЩЕЕ, или нет? Если в титрах написано «по мотивам…», то, мне кажется, должны. Что же мы получили?

Я считаю, что главная ценность «Записок юного врача» М. Булгакова — в душевных переживаниях главного героя. Его опасения — громадные. Страх сделать что-либо не так прошибает его до холодного пота. Ему страшно делать сложнейшую операцию! Страшно потому, что он читал о ней только в книгах, да видел один раз в исполнении профессора с самой верхушки анатомического театра. Каждыйи раз, производя любую хирургическую манипуляцию, он заново открывает мир! Сама история практической хирургии словно заново начинается с него — каждый раз! И молодой врач холодеет, покрывается потом, вечно сомневается и боится сделать что-то не так! Это панический, утробный страх! Ему мерещатся то разъяренные родственники, то судебные процессы! И только постепенно, уже к концу цикла юный доктор становится кем-то в медицине.

Что же мы видим у Балабанова? Его герой, бесспорно, фактурный. И, видимо, хороший актер! (Это угадывается между строк). Но — юный врач в его исполнении вялый, измученный жизнью тип. Он не сомневается и он не боится. Да, он бегает в свою квартиру заглядывать в учебники. Но никакого страха не испытывает! Ощущение такое, словно он просто хочет лишний раз убедиться в своей правоте, а не — ОТКРЫТЬ ДЛЯ СЕБЯ ВПЕРВЫЕ что-либо. Доктор Поляков у Балабанова лишен душевной смуты, впечатление такое, что ему просто на все плевать. Мать и бабку Лидки с дифтерией он уговаривает сделать операцию вяло, наплевательски. «Если операцию не сделать, — она умрет», он проговаривает, как «Погода портится». Это герой не Булгакова. Это — обычный хмырь из смутных и липких балабановских фильмов. Он уверенно становится морфинистом и душевных терзаний от этого не испытывает.

Зато уж ногу, которая попала в мялку, изобразили ой как достоверно! Не придерешься — настоящее кровавое месиво! Да еще и посвятили ему несколько длинных крупных планов! Что и говорить — в фактурности ужасного Балабанову не откажешь! Умеет человек вызвать у зрителя тошноту и дрожь в коленках. Фильм ужасов — да и только!

Забыв о психологизме, который является «солью и медом» булгаковских рассказов, Балабанов тем не менее прекрасно показал атмосферу сельской больницы начала 20 века. Реквизит — богатейший! Прекрасные костюмы! Музыка! Впечатление такое, будто ходишь по этому фильму, как по музею, где в беспорядке навалены ценнейшие вещи, и ты ищешь еще и идею — а ее нет!

Что такое «балабановщина» — мы уже успели понять. Само название фильма «Про уродов и людей» уже о многом говорит. «Груз 200» эту картину дополнил! А «Морфий», я надеюсь, завершит! Самое большее, что может сделать Балабанов для русского кино — это уйти из него!

Жалко Булгакова. Его герой — такой тонкий и настоящий. Советую всем послушать эти рассказы в исполнении Виктора Ракова — чудесно читает! Словно переносит слушателя в стены сельской больницы! Я слушал много раз.

А господин Балабанов сделал вещь непростительную — искромсал героя хирургическими инструментами, обвешал терозионными пинцетами, обмазал кровью, заразил равнодушием — и показал нам. Нелепо… что еще скажешь… смешно… противно… жалко…

Пожалуй, главное разочарование года. «Морфий» во многом кризисное кино. Более того, это не столько новый самостоятельный фильм Алексея Балабанова, сколько продолжение предыдущего. Не скажу за всех, но смотришь за похождениями щупленького докторишки Полякова с полным ощущением, что перед тобой вторая часть «Груза 200», не иначе: те же идеально подогнанные под существующие балабановские типажи актеры; те же простые, но безотказные художественные приемы (задорная музыка, мерзость, уход в затемнение); та же сочащаяся наружу гниль из самой сердцевины картины — поменяли только время и место действие. Такое чувство, будто у Леши стремительно прогрессирует склероз.

Режиссер Балабанов — говорить о фильмах которого невозможно в отрыве от личности их создателя — типичный человеконенавистник, достаточно профессиональный, в меру талантливый. Но для него выбор объектов презрения не так важен; он сам по себе, такой рефлекторный автомеханизм. Молчаливый, жутко загадочный, бесстрашный, как Бубонная Чума. Своими человеконенавистническими этюдами свердловский самородок взломал уклад российского кино конца 90-х, способен был двумя-тремя постановочными сценами выбить любого из колеи на очень долгое время. В дурацкой рыбацкой панаме и десантном полосатом тельнике он выходил на публику, не забывая, при необходимости, вращать глазницами, и всем своим гаденьким видом ужасал просвещенную аудиторию.

Впрочем, в начале нулевых с Балабановым произошла одна удивительная штука. Молодые интеллектуалы и критики сразу же вознесли его в ранг «независимого и радикального», чтобы можно было ставить в противовес духовному и державному Михалкову, продюсер Сельянов превратил его в шахматного ферзя, чтобы у кинокомпании СТВ в прокате всегда была тяжелая артиллерия — словом, беса приучили. Его радикализм со временем стал искусственным, антисемитизм каким-то сдержанным и домашним, патология — ох! — на уровне торговой марки. И в этих координатах «Морфий» полон, что называется, сытого безразличия. Здесь на сверхкрупных планах отрубают конечности — ну да, красиво так отрубают; в хирургической делают невозмутимый в своей интеллигентности минет — тоже ладно; большую часть времени забавляются веселыми инъекциями, вторгаются в вены — ну и что с того, если нет эффекта?

Взяв Булгакова («по автобиографическим») и сценарий Бодрова-мл, Балабанов не то чтобы сел в лужу — погряз в штампах фильмов о наркотиках. Так или иначе, все они заканчиваются либо смертью, либо зажатой в руке маленькой дозой. Картина о гибели интеллигента заметно провисает именно что на последней трети, сюжет встает и начинает топтаться на месте — но шутка в том, что выходная часть, пожалуй, и есть самая важная. Под финальные титры невольно понимаешь, что главный морфинист — это сам режиссер, который от пережитого давно подсел на кинематограф, как на иглу. Разница лишь в том, что Балабанов сегодня в отличие от Балабанова 90-х колит морфий наугад, в поисках хвостовой вены.

27 ноября 2008 года известный российский режиссёр Алексей Балабанов представил свою новую работу «Морфий», снятую по мотивам автобиографических рассказов Михаила Булгакова «Записки юного врача».

О причинах возникновения подобной идеи и её воплощении рассказал сам Балабанов. «История создания очень простая: я взялся за этот сценарий, потому что его написал Серёжа Бодров. Он мой друг, и мы много чего хотели вместе сделать, обсуждали разные проекты. Он действительно мой друг, и поэтому я решил продолжить то, что он не успел — его дело. Он очень хотел снимать этот сценарий», — сказал Балабанов.

Признаться, одно имя покойного Сергея Бодрова-младшего заставляет российского зрителя окунуться в воспоминания о фильмах «Брат» и «Брат 2», режиссёром-постановщиком которых, к слову, также был Алексей Балабанов. На просторах всего бывшего СССР 49-летний кинорежиссёр известен своей эксцентричностью. Главной характерной чертой всех фильмов Балабанова является изображение жёсткой и правдивой реалистичности, всех подводных течений, чуть ли не истины в последней инстанции, которую изобразить необходимо любой ценой. Другое дело, что изобразить грань между натуралистичностью и псевдо реальностью очень непросто.

Провальный во многих отношениях «Груз 200» показал всю несостоятельность мировоззрения режиссёра. Тот заключительный этап Советской эпохи, преподнесённый в свете безнаказанного насилия, беспредела умирающего государства и прочих бесчестных вещей, вряд ли подходит под слово «реалистичность». Показать грязь ради того, чтобы показать грязь — возникает лишь такое определение, достойное творчества Балабанова.

Но несмотря на все неурядицы и провальные картины, Балабанов взялся за сценарий Сергея Бодрова, частично изменив его, но, по обыкновению своему, оставив все самые «остренькие» моменты. «Очень многое в сценарии не от Булгакова, а того, что Сергей придумал: сцены с Екатериной Карловной, эротические сцены. Я всё оставлю», — прокомментировал свою задумку режиссёр.

Честно сказать, задумка (бесспорная заслуга Булгакова) должна была быть неплохой. 1917 год, непростые времена для Российской Империи, повсюду неопределённость, недосказанность и всеобщая парализованность. Красные атакуют, белые с трудом защищаются, а в это время обладатель диплома о высшем медицинском образовании отправляется в глухую деревеньку, чтобы лечить простых людей со всей округи. Спустя сутки добравшись до места назначения от железнодорожной станции (действительно, дыра!), 23-летний врач Михаил Алексеевич Поляков (Леонид Бичевин) чуть ли не с первых минут приступает к своим прямым обязанностям.

Разбивая книгу Булгакова на главы, вырывая отрывки из произведения, Балабанов лепит одну на другую сюжетные линии: начинается всё с летального исхода — доктор Поляков пытается спасти смертельно больного человека, который с минуты на минуту испустит дух от тяжёлой формы дифтерии. Решаясь идти на врачебный риск, Поляков заражается вирусом, от которого сыворотка толком не помогает. В естественной панике он просит вколоть ему дозу морфия для облегчения мучений, мол, на время, пока болезнь не отступит. Но оказалось всё намного серьёзнее…

Своё развитие получает любовная линия. С самого начала фильма героиня Ингеборги Дапкунайте была явно неравнодушна к молодому врачу из Москвы. Их отношения показаны в своеобразном полупошлом свете на фоне наркотических утех Полякова с «белой» проституткой Екатериной Карловной. Что ни говори, но именно на пошлую грязь того времени делает акцент Балабанов. Это похоже на какую-то моральную, маниакальную патологию, из-за которой режиссёру сложно спать по ночам. После просмотра всех ключевых сцен киноленты, возникает естественный вопрос: а неужели Булгаков делал акцент на те же пошлые мелочи, которые в 2008 году возымели такой огромный смысл благодаря видению одного человека?!

Что получилось у Балабанова здорово, так это передать атмосферу того времени: воспроизвести прототип сельской больницы 1917 года, одеть всех персонажей, заставить говорить соответствии со временем. «У нас всё будет настоящее. Костюмы настоящие, вещи настоящие. Признаться, я никогда не снимал такое кино. Мне очень интересно сделать что-то вот из того времени, но настоящее. Потому что кругом халтура. Ну постараемся. Может, победим, может, нет», — сказал Балабанов в интервью российской прессе.

Заметна была нехватка бюджета: всё-таки, поставь Балабанов «Морфий» более масштабно, получилось бы зрелище куда более интересное. А так пришлось снимать ленту в строгой зависимости от врачебной жизни: ампутация, принятие родов, другие сложные операции показаны зрителю с чрезмерной, как принято говорить о кино Балабанова, «реалистичностью».

Итого. На фоне предыдущего «Груза 200», «Морфий» получился более антуражной, цельной картиной, которую всё-таки можно (большой вопрос — нужно ли) смотреть российскому зрителю. В других странах людям вряд ли будет хоть как-то понятна та самая, уже нашумевшая, «реалистичность» Балабанова. Как ни как, но мы-то к ней всё-таки уже начинаем привыкать…

4,5 из 10

Желание посмотреть этот фильм возникло еще до того, как он вышел, когда его только анонсировали. Признаться, я никогда не интересовался работами Балабанова или Бодрова-младшего, тут своё дело сделали любовь к творчеству Булгакова и симпатия к Ингеборге Дапкунайте.

Но, самое интересное, что я так и не посмотрел его, когда он вышел, я попросту забыл о нем, а реклама, по всей видимости, была ненавязчивой (интересно, она вообще была?) и не напомнила мне про него. В итоге, посмотрел фильм я многим позже.

Фильм представляет собой гибрид рассказов цикла «Записки юного врача» и «Морфия». Последний все-таки не принято включать в этот цикл, в собраниях сочинений Булгакова он всегда идет отдельно, да и персонажи в нем другие, с другими именами и т. д. 

События, описываемые в дневнике доктора Полякова, в фильме положены на канву историй, происходящих в «Записках юного врача», молодой доктор тут постигает профессию и мечется от незнания, что делать, в постоянном наркотическом бреду. Спорная идея, но, возможно, она оправдана, потому что снять отдельный цельный фильм либо по циклу, либо по «Морфию» было бы сложно. Все-таки у кинематографа свои законы.

В первом случаи нет центральной идеи и общности, чтобы сделать единый фильм. А во втором слишком мало действий для полноценной киноленты. Но это все не принципиально, сама идея меня не сильно смутила. Зато сам фильм расстроил. Я в нем не заметил ни философии, ни особого смысла. То, о чем говорил Булгаков, на мой взгляд, передать не получилось. Акценты расставлены очень странно. За попытками реалистично (со всей некрасивостью) передать действительность пропала суть. Да, жизнь того времени передана довольно точно, наркотический бред вполне правдоподобен, неприятные сцены в операционной, наверное, тоже.

И всё, на этом всё заканчивается. Ничего более. Фильм зациклен на этих отвратительных картинах, а не на смысле. Отдельным пунктом я бы вынес обилие пошлых сцен, которых не было у Булгакова и которые были, на мой взгляд, совсем не в кассу.

Стандартные «фишки» Балабанова совсем не ложатся на произведения Булгакова.

Даже неплохая игра Дапкунайте, Панина и Бичевина не спасли этот фильм. Сами по себе они играют хорошо, но вот картина в целом от этого лучше как-то не становится. По крайней мере, у меня не осталось от него никаких особых впечатлений, кроме неприятных воспоминаний о некоторых сценах.

Печально, потому что Булгаков — один из моих любимых писателей.

4 из 10

Я очень ждал выхода этого фильма. Мне было интересно увидеть во-первых экранизацию этого произведения Булгакова, а во-вторых новый фильм Балабанова. И вот я с нетерпением ждал возможности ег посмотреть, ведь «Записки юного врача» это одно из моих самых любимых произведений у Булгакова.

Сразу скажу, что фильм мне очень не понравился. Это не обусловленно в принципе хорошей игрой актеров, сценарием Бодрова, постановкой картины, качеством картинки и прочим, все это довольно-таки не плохо. Мне он не понравился из-за того, что я понял, что это произведение великого писателя на экран нельзя перевести, нельзя показать все чувства человека, хотя может и можно, но только не Балабанов.

Фильм очень понравится тем, кто не читал Булгакова. Он увидит жуть — зависимость от наркотиков, откровенные сцены с вдовой и Анной Николаевной (что меня очень сильно взбесило и разочаровало), жестокость и глупость глубинки. Но нельзя тут увидеть чувства человека, чувства молодого врача, что он еще слишком молод и не опытен, что его одолевает страх. Яркий тому пример это как в фильме во время сцены с девочкой, когда Поляков заставляет ее согласиться на операцию, все как-то не убедительно и уныло. И так еще во многих моментах фильма. И еще я не совсем понял концовку, сюжет очень странно отходит от книги. И зачем Балабанов показывает Полякова в церкви? Или убийство Фельдшера? ну разве только чтоб зрителя подзадорить.

+ Хоче поставить за воспроизведение больницы и за эпизод «Полотенце с петухом», уж больно ночи были хорош показаны, заслуга режиссера.

Ставлю 4 из 10. Потому что очень люблю Булгакова и не очень — Балабанова.

В городе N, ну, т. е. авторы этой пресловутой буквой решили скрыть от зрителя место действия истории морфиниста, в известной нам стране, хотя и в период смуты, произошла странная история, заснятая Алексеем Балабановым (ну «наше всё» который) на пленку. Балабанов, своим предыдущим фильмом «Груз 200» превзошёл себя, шокировал обшарпанными советскими стенами и трупами «афганцев» не только западного зрителя, который в принципе, вспоминая боязнь о советском звере, готов поглощать чернуху, на тему водки и медведей в шапках ушанках, в немыслимых количествах, но даже и отечественного, того, кто ещё вчера прислонялся об эти стены шапкой ушанкой, нажравшись, собственно, водки. Последняя работа Балабанова в подметки «Грузу 200» не годится, он не обошёлся без копирования себя любимого, возвёл чернуху в культ, а основным элементом актёрского мастерства главного героя стала его способность высвобождать желудок — блевать проще говоря.

Сказать, что основная идея фильма Балабанова это рвота, будет конечно мало. Балабанов постарался на славу, показал рвоту в туалете, в жилой комнате, опять, возможно, в туалете, рвоту слева, справа. Этот неестественный процесс человеческого организма (да-да неестественный) авторам фильма видится необходимым, показывая мучения главного героя из-за зависимости к наркотическим средствам, обращать всеобщее внимание на умение актёра блевать. Токсическое отравление организма героя выражалась всегда одним способом, и режиссёр картины, раз за разом не давал зрителю усомниться в способностях Леонида Бичевина изображать сокращения брюшных мышц. Что там насчёт мимики? Да бог с ней с мимикой, режиссёр акцентировал внимание совсем не на ней.

В целом же картина вышла бессвязной, не чувствуется связи героя со временем, а в причину того, что «да просто так» выбрали вторую половину 1917 года во время действия фильм — не верится. В принципе история могла произойти в любое время, и вместо фармацевта-чекиста, мог быть простой русский мент, ну или еврейский, если Балабанову угодно. Самому времени также внимание уделяется минимум, ну стал еврейский фармацевт чекистом, что тут удивительного? Кто только не был чекистом, кожаная куртка вообще многим идёт. Сцена в барском доме куда сильнее отображает эпоху, период неопределенности, барин уже знает, что власть поменялась, однако устои то ещё нет, гонения не начались, можно было спокойно сидеть возле камина, допивая последние запасы шампанского. Готовясь к неминуемой гибели, и совсем не из-за революции, как показал Балабанов.

«Морфий» запомнится финалом — мрачным, безальтернативным, в чём-то глупым. В этом можно найти символизм, мол, режиссёр описал будущие 70 лет страны, мрачные, безальтернативные для многих жителей, диктующие одну концовку. А можно и не искать, ибо прошли эти семьдесят лет, мрачности меньше не стало, что Балабанов и показывает, да альтернативы минимум, голосовать на выборах — не за кого, идти в кино на новогодних праздниках — не на что. Балабанов продолжает пытаться шокировать, не получается, это в каких же шикарных условиях нужно жить, чтобы быть шокированным «Морфием»? Минимум в Монте-Карло, при дворе Князя Альбера.

Как почитатель классической литературы и, в частности, таланта Михаила Афанасьевича, я не мог не посмотреть «Морфий», хотя Балабанов не мой фаворит среди кинодеятелей современности. Я критически настроился на просмотр, но с первых кадров, отметив удовлетворяющий уровень аутентичности, я благостно расположился к режиссеру и предвкушал интересный и приятный, насколько это возможно с Балобановым, киносеанс. Сравнивая, я мысленно возвращался к литературной основе («Записки юного врача» и «Морфий»), и не представлял себе иной комбинации как наложение сюжетно оконченной истории наркомана на сборник вполне самостоятельных трогательных врачебных новелл.

В итоге литературный «Морфий» должен был, по моему представлению, скрепить «Записки», закончить их сюжет и облечь их в костюмы трагедии. Однако, чем дальше я продвигался по линейке фильма, тем больше я оставлял мысль об экранизации Булгакова: вводились новые герои, менялись диалоги и речь (хотя сценаристы — Балабанов переделал основу, написанную Сергеем Бодровым мл.- старались сохранить стилистику), не слышно было мыслей и переживаний юного доктора «Записок», а сюжет разворачивался в новых линиях и смыслах. Лишь безысходная мрачность, тоска, полная разбалансировка душевных основ и отсутствие надежды «Морфия» подлинным образом, как собственный мотив режиссера, перенеслись на пленку.

Пусть и с досадой, но я смирился с тем, что первоисточника здесь не увижу. Ну ладно, ведь балабановским чернушно-«эротическим» эпатажем можно достичь эффекта «Реквиема по мечте». Более того, эта идея проскальзывает и в интервью, на которые режиссер, правда, скуден. В конце концов, эпистолярный «Морфий», принимая во внимание его автобиографичность — это в своем роде психоаналитический текст, покаяние, оправдание и предостережение.

Но развитие сюжета явно вырисовывало и другую тему, ставшую, для меня, главной — социальная картина эпохи рубежа новой государственности и культуры, представляющая собой лишь тьму и наркотический запой с очевидным похмельем, ломкой и зависимостью в итоге. Так и перспективный врач Поляков опускается до убийцы-наркомана, впереди у которого пустота. И как эхо этой пустоты звучит его смех в конце ленты.

При этом Балабанов остается верным и одному из своих любимых лейтмотивов, «национальному вопросу», правда уже скромнее: Дмитрий Савельев — Ну вот. Сейчас ты подливаешь новую порцию масла в огонь. У тебя фельдшер Лев Аронович, физически крайне неприятное существо, становится комиссаром. И фамилию ты даешь ему смысловую — Горенбург: инородец, несущий горе. Алексей Балабанов — А революцию кто сделал? Дмитрий Савельев — Думаешь, одни евреи? А мирные землепашцы, которые сносили с церквей кресты и живьем жгли сельских батюшек — предшественников отца Рафаила? Они ни при чем? А екатеринбургские пролетарии, которые расстреливали семью Николая Второго, чью музыку ты взял лейтмотивом? Алексей Балабанов — идея была еврейская. Дмитрий Савельев — «Выходит, великий народ-богоносец оказался без головы на плечах — плясал под чужую дудку? Я думаю, такая постановка вопроса русский народ унижает. Алексей Балабанов — Своей головы на плечах у них никогда не было. Вообще. Им евреи сказали — они и сделали. Я так думаю (ноябрьский номер 2008 года журнала «Empire»). Поэтому, наверное, и Поляков кричит в форточку революционерам: «Перестреляю, твари жидовские».

Каков остаток — очередная историческая «черная» мифологема Балабанова, от которой хочется откреститься и проклясть как ублюдочную клоаку. Да, в этом есть некая правда, и я стыжусь этого периода российской истории, понимая, что оттуда многие «ноги» растут, но зачем опять этот псевдоисторизм, зачем опять эта якобы «чистая монета». Балабанов уже это делал и в маниакальном «Грузе 200», и в гогочущих кровавых «Жмурках», и в ухмыляющемся идеологическом «Брате». Вот и выходит, что «Морфий» очередная «балабановская» «Русская правда», да вот только от таких «оплеух» люди скорее глохнут, чем становятся более чуткими.

Но, оставив «балабановскую» правду в покое, нельзя не сказать, что лежащая на поверхности тема антинаркотической пропаганды тоже осталась на уровне эффекта предъявления грязного исподнего. При всей чернушности фильма у него нет и половины проникновенности и силы картины Даррена Аронофски.
Хотелось мне какой-то эволюции, но видать рано еще. Увы, но это не мое кино. В общем «тьма египетская».

П. С. В целом, не могу ничего плохого сказать про кинематографическое качество работы. Правда, резал слух прибалтийский акцент русской женщины из «глубинки» (в фильме об этом ни слова, также как и у Михаила Афанасьевича нет ни намека на иностранное происхождение ни акушерки Анны Николаевны из Мурьинской больницы «Записок», ни фельдшера Анны Кирилловны из Гореловской больницы «Морфия», судьбы которых слились в кинообразе Ингеборге Дапкунайте) и уловимый контраст Булгаковского текста и текста сценаристов.

«Морфий» — одно из моих любимых произведений М. А. Булгакова. Когда узнал, что «Морфий» собираются экранизировать, жизнь превратилась в ожидание.

Просмотр:

ПЕРВЫЙ УКОЛ-
Невнятное состояние Полякова с первого момента появления на экране.

ВТОРОЙ УКОЛ-
Гинекологическое кресло.

ТРЕТИЙ УКОЛ-
Красиво отрезанная нога.

ЧЕТВЕРТЫЙ УКОЛ-
Опять обнаженная Дапкунайте (ничего против красоты этой великолепной женщины и актрисы не имею).

ПЯТЫЙ УКОЛ-
Минет…

Далее я потерял счет. Тело, тело, тело… А где же голова? Где Булгаков? По МОТИВАМ… Так ведь Булгакова же! Три Б. В данном контексте не нужно ставить Бодрова мл. и Балабанова в одну линию с Булгаковым, при всем моем уважении к первым двум. Не смогли они перенести на экран те мотивы, на основе которых писали сценарий и снимали кино.

К сожалению, я не увидел внутренней трагедии Полякова. Трагедии любви. Несчастной первой любви. Кто, если не она, убил Полякова? Кто, если не Амнерис, вложил в его руку пистолет? Морфий? Морфий только помог решиться это сделать. Не спасает ни тайная жена Анна, ни морфий. Более того, морфий способен превратить неприятные воспоминания в «совершенно небесные». И то, что подсознательно призвано спасти, наоборот вызывает еще большую боль от осознания того, что потерял. В произведении Булгакова до последней строчки дневника протянута невидимая связующая нить причины падения Полякова. А морфий — это ошибочное лекарство, не способное вылечить, но от приемов которого невозможно отказаться (хотя сам Булгаков смог).

Я бы мог простить создателей картины за минет, красивую расчлененку, голую попу в туалете… Если бы в конце картины Поляков нажал на курок не при разглядывании картинок синематографа, а «сквозь переливающиеся краски «Аиды»» в исполнении Амнерис. Тогда бы все встало на свои места. А так я увидел картину про наркомана. Стоило ли привлекать Булгакова, чтобы сказать, что наркотики это плохо? Не уверен.

Надеюсь, это не последняя киноверсия «Морфия».

5 только за попытку перенести «Морфий» на экран.

5 из 10

Увидев, что выпущена новая экранизация моего любимого писателя, я не мог пройти мимо. Увидев симпатичных актеров, хорошо вошедших в образ, прекрасную стилизацию под те времена, интерьер, я обрадовался — живой Булгаков встает перед глазами! Тем более, что цикл «Записки юного врача» я считаю самым человеколюбивым его произведением.

Радость, однако, длилась недолго. Довольно скоро мне стало ясно, что попытка соединить несоединимое не удалась. Бомгард, самоотверженный и благородный врач, отдававший все силы пациентам, иногда даже воюя с их родственниками, и Поляков — безвольный слабак, но сумевший честно взглянуть правде в глаза, хотя и поздно. Режиссер взял худшие половины от характеров обоих, добавив туда и элемент преступной халатности — по вине булгаковских героев никто не умирал.

Про сексуальную деградацию вообще молчу. Политические параллели с умирающей царской Россией не вдохновили, это дешевый прием, на мой взгляд. Персональная трагедия распада личности достаточно важна сама по себе.

В принципе у людей, не знакомых с Булгаковым, могут остаться сильные впечатления от фильма, он заставляет задуматься и осудить «антигероя».

Но к Булгакову это имеет очень отдаленное отношение, и тем, кто не читал данный цикл рассказов, я настоятельно советую почитать. А также рассказ «Морфий», логически примыкающий к циклу «Записок», но стоящий особняком.

4 из 10

На мой взгляд, фильм является опошленной и скомканной вариацией на произведения М. А. Булгакова. В традицией российского кино очень натурален, присутствуют нелицеприятные моменты. По моему мнению, не достигнута целостность картины, эпизоды порой кажутся неумело приклеены друг к другу. Не раскрыт характер доктора Полякова, слабо выражены его личные переживания по поводу своего пристрастия к морфию.

Ожидал от картины большего, поскольку сценаристом является Сергей Бодров мл. Возможно, если бы я не был почитателем творчества Михаила Афанасьевича, фильм произвел бы на меня большее впечатление..

5 из 10