Герой, как обычно (в фильмах Балабанова), оказывается в патовой ситуации, где любая дорога приводит к обрыву, а любой шаг становится ходом в никуда. Местом действия выбрана революционная Россия. Интерьерами — больница в медвежьем углу и сумасшедший дом. Героем — врач-морфинист из автобиографических «Записок юного врача» Булгакова.

Юного врача сыграл незамыленный еще актер Леонид Бичевин, дебютировавший в «Грузе 200», а его сестру милосердия, под влиянием белого порошка быстро скукожившуюся до роли падшего ангела — неизбежная у Балабанова Ингеборга Дапкунайте.

Морфий в картине принимает метафизический смысл, вырастая до размеров глобального снежного мертвого омута, в котором тонет Россия и все в ней живущее, даже не пытаясь спастись. Не умри юный земский врач от морфинизма, его обглодал бы огонь революции, сметшей всех, кто имел смелость иметь незрелое классовое сознание, деля людей лишь на классы на больных и здоровых. Покадрово картина так или иначе тасуется нехитрой колодой, в которой эпизод с рвотой главного героя обыкновенно бьется эпизодом полового акта, а процесс иглоукалывания ложится непременным марьяжем с кошмарной хирургической сценой, снятой с дотошностью учебного пособия военврача.

Никакая хирургия, впрочем, не помогает ни юному доктору в его локальной борьбе с горем и тленом жизни, в которой все всегда (у Балабанова, по крайней мере) кончается крахом и разрушением, ни России в ее очередном суицидальном коллапсе.

В итоге истлевает все, даже красота Ингеборги. К финалу убеждение в том, что, не спасись герой морфием от ужасов бытия, он сгинул бы каким-либо иным способом, придуманным изворотливым умом режиссера, становится окончательным. Что с морфием, что без него жить в этом аду, думает послушный режиссерской идее зритель, можно только по схеме: ужас — наркотик — новый ужас — смерть. Так ли оно в законе жизни вообще и в революционном русском угаре в частности, на самом деле, вопрос мироощущения. Главное — три мрачных художника нашли друг друга и сыграли свое трио. Один — сбросив собственное пережитое безумие на бумагу. Другой — прочтя его спустя полстолетия и переписав так, как будто это случилось позавчера. Другой — транслировав это прочтение на экран со свойственным ему талантом превращения в коллапс любого хода сюжетной линии. Вопрос, что можно вынести из этих Цветов зла, решать каждому конкретному зрителю для себя самого.

Оценка 7 из 10

Ответ на ключевой вопрос — стоит вам идти на этот фильм или нет — зависит от того, что Вы хотите получить. Определенно, «Морфий» — это не лучший выбор, если Вы идете в кино развлечься после тяжелой рабочей недели. Не развлечетесь.

И если у Вас романтическое свидание, Вам лучше выбрать другой фильм, ибо вся романтика исчезнет уже на 10-й минуте просмотра, когда главный герой делает искусственное дыхание мужику (слово понимать в значении, в котором оно употреблялось в начале 20 века), отчаянно брызжущему пеной изо рта. Неприятно-с. И это только разминка — Вас ещё ждет много натуралистично снятых подробностей из личной и профессиональной жизни антигероя (потому что на героя он никак не тянет). Весьма неэстетичных подробностей. Кстати, попкорн по этой причине рекомендую не брать: аппетит пропадает довольно быстро, а вот вода пригодится вам при просмотре этого великолепного фильма. Да да. Вы не ошиблись — фильм именно великолепный.

Балабанов мастерски изобразил жизнь российской глубинки начала 20 века. Спокойные, наполненные красотой и одновременно — какой-то безысходностью — пейзажи. Льющийся из патефона голос Вертинского, своей жизнерадостностью резко контрастирующий с монотонной серостью происходящего. А палитра персонажей отражает почти все сословия уже агонизирующей империи. «Морфий» — это шедевр с точки зрения экранизации. С точки зрения актерской игры и режиссерской работы. Если Вы любите хорошее кино — вам однозначно надо посмотреть этот фильм: в кино или на ДВД — решайте сами. Если Вы любите Булгакова — та же рекомендация.

Однако сразу запаситесь терпением. Во-первых, повествование довольно монотонно (оно и понятно — какой экшн мог быть в глубинке в то время?). Во-вторых, исключительно натуралистично. Балабанов в принципе смакует сцены насилия — вспомните «Груз 200» или «Жмурки». Но одно дело читать в рассказе Булгакова про ампутацию, другое — видеть кровавое месиво вместо ноги и слышать хруст распиливаемой кости. Балабанов не щадит своего зрителя, так что фекально-кровавый запах реальности больно ударяет по носу.

И Балабанов прав! Далеко не всё в жизни пахнет фиалками. Не всем быть адмиралами. Не все могут думать глобально, любить красиво, решать за страну и бороться за справедливость. Точнее, это могут единицы. Гораздо больше тех, кто завяз в собственной жизни, как в болоте, кто бежит от безысходной реальности в ещё более безысходную зависимость, и чья смерть не изменит ничего в этом мире. Просто место освободится — и всё.

Именно это и показывает автор поистине гениально снятой концовкой.

Самое непонятная для меня реакция зрителей на картину «Морфий» — это жалобы на упаднический и мрачный характер фильма, после которого «жить не хочется». Натурализм, на котором и построено творение Балабанова, требует реалистичного воспроизведения действительности (в данном случае — быта провинциальной больницы), да и несколько необоснованно ждать оптимизма и жизнерадостности от истории о нервном враче-морфинисте. Проблему депрессивного характера современных фильмов стоит предъявлять скорее российскому киноискусству последних лет в целом, а не конкретной картине Алексея Балабанова, изначально ни сюжетом, ни художественным решением не предполагавшей обратного.

То, что критики называют «балабановскими приколами, к которым трудно относиться без юмора», — а именно сцены с отрезанием и прокалыванием человеческих органов в операционной (которых, кстати, в фильме не так уж и много — куда чаще и сильнее на нервы действует эффектное бульканье, с которым главного героя периодически тошнит в туалете) — мною воспринято как абсолютно серьёзное, хоть и грубо натуралистическое, объяснение поведения Полякова. Просто так морфинистами не становятся, поэтому Балабанов и обрисовывает окружающую врача среду так подробно. Когда ты единственный на всю деревню доктор и ежедневно приходится лечить людей со всеми возможными диагнозами и социальными статусами, неудивительно, если нервы начнут сдавать. Но юмор в картине всё же присутствует: чего стоят предоперационные вылазки Полякова в библиотеку, где он, не забыв выпить для храбрости, судорожно перечитывает книжные указания и бежит спасать жизни, или метафорический финал, намекающий на равнодушие современных людей (смеющихся в кинотеатре зрителей, то есть, по Балабанову, всех нас) к ужасу, происходящему на расстоянии вытянутой руки от них.

Восхищения ролью Ингеборги Дапкунайте я не испытала — и дело здесь даже не в актёрском исполнении, а в самом персонаже. Анна Павловна, несомненно, героиня необходимая — она и соучастница, и жертва, и добровольно ушедшая с любимым на дно женщина (которую, как это часто бывает в подобных ситуациях, жалко куда больше, чем самого Полякова). Но образ, на мой взгляд, очень обрывочный, неполный. За весь фильм она лишь однажды и как бы между прочим упоминает мужа — он у немцев в плену. Но, вступая в интимные отношения с Поляковым, Анна Павловна не мучается и не страдает по судьбе скоропостижно забытого мужа, а если совесть и пыталась проснуться в сестре милосердия, то, надо думать, раствор морфия усыпил её навсегда. «Хорошее лекарство морфий!…» — блаженно проговаривает Анна Павловна и смеётся, — действительно «русская бабья жертвенность», действительно типичный в отечественной культуре женский образ. Вспоминается Островский и его замужние «жертвы», в поисках любви и понимания пускавшиеся во все тяжкие и губившие себя сами, — разве что Анна выбрала путь куда более долгого саморазрушения, да и лучом света в царстве сельской больницы с её кровью, шприцами и человеческим мясом немке стать не удалось.

Что касается актуальности картины, на мой взгляд, «Морфий» более чем органично вписывается в современный российский прокат, объединяя в себе популярные нынче темы городского жителя в провинции и революции, не говоря уже об очередной попытке экранизации отечественной классики — патриотическая тенденция режиссёров обращаться к русской литературе вновь даёт о себе знать. Да и экзистенциальная тематика «Морфия» подтверждает, что Балабанов поднимает в своём фильме вечные вопросы — размышление о трагическом смысле жизни и умирание человеческой души, а об актуальности вечного говорить не приходится.