Здравствуй, дружище. Ты ведь умеешь читать? Ты понимаешь, что это рецензия на фильм, и что полагается здесь упомянуть различные имена, награды, достоинства и недостатки сюжета, не так ли? Конечно, вы все к подобному привыкли. Ты мыслишь логически, отсеиваешь лишнее, внемлешь обоснованным аргументам и мир для тебя вполне понятная система с множеством ответвлений и etc. Ты кажешься интересным человеком, ты так много знаешь, так ловко оперируешь информацией, раскладываешь причины и следствия по полкам, любо-дорого смотреть за тобой в действии. Завидую ли я тебе, друг мой? Честно говоря, есть немного. Но ты ставишь картине Ли Дэниелса презрительную четвёрку. Почему? Ах, не отвечай, догадываюсь, что скажешь ты правильные, складные, убедительные фразы, после которых моя восьмёрка будет глупо смотреться. Жаль, что ты так оценил историю Клариссы Джонс. Видишь неподалёку ручей? Мы пойдём к нему неторопливо, и в пути поговорим обо всём на свете. Знаю, это получается уже не рецензия, а эссе, но ты ведь всё превосходно поймёшь, я верю в тебя. Пойдём.

Главное воспоминание детства — врачи, много врачей, они были разные, но одинаково безразличные. Мог ли больной ребёнок интересовать их? Для них я был всего-навсего ещё одним медицинским термином, какой в голову моей матери пытались втолковать, зачастую в грубой форме — «ваш сын ничего не понимает, зачем он вам вообще сдался…». Почему мне так нравится Бренда Фрикер в «Моей левой ноге»? Она напоминает мать, которая не бросила сына-инвалида в беде. Первое, что происходит в обстановке больничной — утрата места и времени. Ты словно проваливаешься в бездну, в мир выдуманный, пытаясь в то же время уяснить, какую роль ты играешь в реальности, почему ничего не меняется, почему час состоит из минут, а те — из секунд, кажутся чужими, незнакомыми родители за обеденным столом, почему вилку называют вилкой, и нужен ли ты здесь, в странном, странном мире, где скрываются исподтишка звуки. Знаешь, до определённого возраста я наивно считал, что все дети слышат только на одно ухо. Только потом пришло это нелепое слово — «другой», когда я разобрался, что мои сверстники здоровы, а моё ухо по-прежнему ничего не слышит. Сейчас ты анализируешь картину Дэниелса, находишь в ней ряд погрешностей, вызывает у тебя недовольство сама судьба Клариссы — вздыхая, ты уверенно резюмируешь: «У одного человека не может быть столько проблем». Ты умный, много фильмов видел, книжек читал, жизненный опыт какой-никакой имеется. Только правду утаиваешь. Тебе ведь не нравится простота истории, её социальная направленность. Конечно, ты свысока смотришь на всё. Скажи, нравится ли тебе главная героиня? Стал бы ты с ней дружить? Стал бы её учить грамоте? Смотри-ка, ты так много всего умеешь, а ей кажется, что она ни на что не способна. Не знаю, как ты себя чувствуешь, а грустно мне. Хочешь лимонную дольку? Бери, она вкусная. Сегодня хороший день. День лимонных долек, ага.

Наш облик постоянно меняется. Друг мой, а никого тебе не напоминает мать Клариссы? Представь себе, что её сожитель — это Стэнли Ковальски, тогда она — Стелла, только более страшная её версия, вернувшаяся после трагедии к мужчине, всё больше и больше допуская свершение его чудовищных преступлений. Равнодушие поистине худший грех на свете. Как до такого душевного состояния люди доходят? Как вообще один может в порыве гнева за просто так бить второго? Подожди, ты слишком быстро идёшь. Я не успеваю. Слушаешь ли ты меня? Ты же ведь не смог обидеть меня? Кинуть в голову какой-либо предмет? Или смог бы? Толкнуть, и этому рассмеяться? Мы часто не осознаём до конца, сколь жестокие вещи происходят с другими в жизни, нам достаточно утешительного «на этом месте оказался не я, со мной такого просто не может произойти». Иногда я задумываюсь, находясь в людном месте, над тем, что они все здесь делают, какую роль в их жизни играю я — может, стоит кому-то помочь, может, стоит причинить кому-то боль, может, стоит сидеть и не вмешиваться во всё происходящее. Это называется выбором. Но кто должен решать: я или они? А если самолёт упадёт на всех нас? Мне нравится фиолетовый цвет.

Вдребезги, снова. Что помогает нам собраться с духом и продолжать жить даже в невыносимых условиях? Ты помнишь Джетта Ринка в «Гиганте»? Сначала он был никем, слугой богача, но потом взорвался, метеором по оставшейся жизненной колее прошвырнулся. Помнишь, как он неловко заваривал чай красивой женщине? А ведь в каждом из нас, внутри, есть нечто, благодаря чему мы встаём и бредём по дороге вперёд к незнакомому будущему. Ты меня толкнёшь, я — встану. Может, мне не хочется. Может, я совсем ослаб. Тем не менее, встаю — и в этом главенство духа. Плохо, конечно, что не у всех, как у Кристи Брауна, есть добрые матери, советом помогающие преодолевать трудности жизни. Плохо, что некоторые люди, даже самые близкие, становятся на монстра похожи, сидя вроде рядом в кресле, а пребывают далеко-далеко, растворившись в славном прошлом. Нет, ты не подумай, они тебе всё могут объяснить. Они будут плакать, рыдать. Хотеть твоего возвращения. В мире так устроено, что даже ублюдки сохраняют трезвость рассудка, если им это выгодно, если пособие надо выбивать из социального сотрудника. А всё же, почему вилку называют вилкой?

Вот мы и у ручья, дружище. Ты спросишь, что же такого особенного в нём, раз мы проделали такой путь до него. Ах, лапа-растяпа, ты всё ещё не понял? Как человек логики, ты ищешь главное — пресловутый ручей, а ведь важнее в этом путешествии то, что мы его прошли вместе до самого конца. Так и Ли Дэниелс вовсе не на тяжкой судьбе Клариссы Джонс заострял внимание, а лишь хотел, чтобы зрители прошли путь незатейливый вместе с главной героиней, дойдя до финала. Улыбнись ей, друг мой, больше ты её не увидишь, у тебя ведь своя жизнь, у неё — своя. Но то, что вы шли вместе какое-то время, узнали друг друга получше, прекрасно — завидую ли я теперь тебе? Нет. Может, ты умеешь больше меня. Может, ты слышишь больше меня. Может, ты даже счастливее меня. Это всё так не важно. Мне достаточно твоего присутствия рядом. Мне достаточно того, что я не одинок. Мне достаточно того, что меня кто-то понимает.

Ставь свою четвёрку. Мы все разные. Что с того, если мы одинаково любим мир кино? В следующий раз ты угостишь меня лимонной долькой. Они такие вкусные!

После этого фильма явственно приходит осознание, что времена меняются. Если раньше для того, чтобы стать номинантами «Оскара», режиссеры в поте лица и пяток тщились придумать невероятную и неповторимую (не было такого еще, не было!) историю, то сейчас достаточно лишь с максимальной долей драматизма осветить проблемы современного общества и ты — безоговорочный кандидат на злосчастную статуэтку. При этом относящийся к данной категории «Повелитель бури» все-таки смог извернуться и удивить, и определенно получил бы больше заслуженной им хвалы, не разгорись на почве премии созданный ярыми почитателями Кэмерона конфликт не в пользу картины Бигелоу.

В случае же с «Precious» все немного печальней. Лента буквально в лоб выражает всю свою направленность на удовлетворение запросов академиков, выдавая душераздирающую (так предполагалось) историю о малолетней, неграмотной, чернокожей девушке, страдающей от лишнего веса, с двумя детьми проживающей в неблагополучном районе городских трущоб и в не менее неблагополучной семье. Не слишком ли? Режиссер попросту не в силах акцентироваться на чем-то конкретном в погоне за раскрытием всех проблем и в итоге за каждой оставляет неприятную туманность и недосказанность. Рвение угодить критикам лишает возможности самого главного контингента — обычных зрителей глубоко прочувствовать переживания героини, связанные с вещами, действительно достойными толкового освещения. Все должны соблюдать политкорректность и всеми силами способствовать ее внедрению в массы, но проявленная в этой картине столь откровенная ее эксплуатация не противоречит ли ей самой?

Повествование сильным и стремительным потоком сливается в попытки вызвать жалость у зрителя к судьбе главной героини и так же резво исчезает, словно человека неожиданно окатили из лужи, а он и понять-то ничего не успел, но счел своим долгом отреагировать. И после такого пробирающего до костей душа люди в один голос говорят: «Какой трогательный фильм! Очень жаль девчушку. Как не повезло ей в жизни». Затем садятся в машину с личным водителем и катят в назначенный на семь часов солярий, а к семи тридцати, ужиная в дорогом ресторане в компании красивой и стройной брюнетки, благополучно забывают об этой бедной девушке. Им уже нет дела до героини Габури Сидибе, пусть сыгранной не в идеале, но с солидным усердием. Сострадание к ближним нынче скоротечно и лживо.

Обстановка, в которой пребывает Кларисса, слишком шаблонна и привносит плотный осадок скуки. Уже упомянутые трущобы (в этот раз без Святых и Миллионера), среднестатистическое учебное заведение для детей инженеров, парковщиков и наркоторговцев, и еще одна школа с альтернативной формой обучения и царящим в ней духом феминизма. Единственное место, где унынию не под силу взять контроль — дом, где Кларисса живет вместе со своей матерью. И в этом заслуга именно персонажа матери, несходно сыгранной Мо’Ник (но на «Оскаре» все же болел за Мэгги) и фантастически точно отразив черту отношений двух близких людей, приоткрыв антипатичную правду, что же кроется за той самой чертой, если ее переступить.

Сколько нужно внушать бабочке, что он на самом деле гусеница, чтобы та приняла это за действительность? В принципе, при грамотной аргументации много времени не понадобится. Но даже после того, как она смирится с этим, бабочка не оставит мечты и будет выкладываться на все ради своей цели. Так устроен мир — все хотят стать лучше. Все. Кроме Клариссы. Настолько примирившись с мыслью, что она гусеница, ей нет дела до тех, кто хочет ей помочь обрести крылья. Все что она делает — просто грезит о счастливой жизни в лучах софитов. Только и всего. И прав был Г. Д. Торо (не Гильермо — Генри): «Большинство людей ведёт безнадёжное существование. То, что зовётся смирением, на самом деле есть убеждённое отчаяние».

Случайно или как следствие преднамеренного умысла, но Ли Дэниелс, готовя шедевр, намешал чрезмерно много ингредиентов и вместо желаемого изысканного произведения искусства вышла обыкновенная каша. Съедобная на вид, но совершенно безвкусная при дальнейшем рассмотрении. Гурманам не рекомендуется.

P.S. Ждем фильм о тяжкой судьбе бедного китайского мальчика-гея с семью братьями. И это, к сожалению, не ирония…

Если твоя жизнь — дерьмо, ты загнан в угол и не видишь выхода, самые близкие люди тебя ненавидят, а окружающие презирают и не считают за человека, никто в этом мире не любит тебя и ты одинок, значит ты — чернокожая шестнадцатилетняя женщина, страдающая ожирением. Ты живешь в негритянском гетто вместе с озлобленной, ненавидящей тебя теткой, которая приходится тебе матерью, терпишь от нее побои и оскорбления. Ты не способен осилить даже школьную программу, и не потому что у тебя ожирение мозга, а просто ты не умеешь читать. С трех лет тебя регулярно насилует твой собственный отец, от которого у тебя малолетний ребенок с синдромом дауна, от него же (отца) ты беременна вторым ребенком и скоро ты умрешь, потому что у тебя СПИД… Ну, как? Стало лучше, а жизнь, оказывается, прекрасна и удивительна? Ведь все познается в сравнении. Страшилка вернула тебя к жизни? А это вовсе не страшилка, а реальная история, описанная в романе Рамоны Лофтон «Тужься» и взятая за основу к сюжету одноименного фильма режиссера Ли Дэниелса.

Честно сказать посмотреть именно этот фильм меня подтолкнула премия Оскар за лучшую роль второго плана, полученная актрисой Мо’Ник, исполнительницей роли Мери — матери главной героини. А написать именно о нем то, что это единственная премия, врученная актерам в этом году, с которой я, пожалуй, соглашусь.

Эта социалка о девочке, оказавшейся отверженной в собственной семье, но которая нашла силы все поменять в своей жизни, приять себя такой, какая она есть, остаться со своими детьми и двигаться дальше, преодолевая свой страшный диагноз. Конечно, в этом ей помогли педагог и социальные службы. Кстати, в роли социального работника снялась Марайа Кэри.

Кто-нибудь мне объяснит — для чего вообще снимают фильмы подобного жанра? Не думаю, что эта тема является прибыльной в мире киноиндустрии. Возможно, она интересна режиссерам с высокими нравственными принципами, которые, пытаются пробудить в людях сострадание, совесть, излечить от равнодушия, привлечь внимание к проблеме? Но каждый такой фильм лишний раз подчеркивает, что для того, чтобы просто жить в современном социуме и по его законам нужно усиленно тужиться, надеясь на то, что данный процесс, все же, закончится не дефекацией (в смысле полного краха надежд), а родами (в смысле обретения нового смысла).

По большому счету нужды в создании подобных фильмов нет. Вряд ли они могут кого-то удивить в наше время, когда истории подобные этой каждый день не сходят со страниц СМИ и экранов телевизоров. Такое изобилие вырабатывает лишь иммунитет к их восприятию и притупляет чувства. Да и в повседневной жизни мы сталкиваемся с ними каждый день. От того, что посмотрев подобный фильм, мы, может быть, расчувствуемся и в очередной раз заметим, как несправедлив этот мир, ничего ведь не изменится, и он по-прежнему будет существовать по принципу: «спасение утопающих дело рук самих утопающих», возможно до тех пор, пока те, от кого зависит его изменить или нет не поймут, что и они тонут в фекалиях, как продукте многочисленных потуг тех, кто остался за бортом корабля под названием Жизнь.

Фильм стоит посмотреть с целью оценить прекрасную игру Мо’Ник и все же убедиться, что вы не черная беременна женщина, и все у вас не так уж плохо в жизни, ведь все, как известно, познается в сравнении.