Главный герой картины — молодой виолончелист Дайго, оставшийся без работы. Вместе с женой он перебирается из мегаполиса в родной городок в провинции, где ему предложили работу в некоем агентстве, как будто туристическом. Однако, оказывается, это — похоронное бюро, и Дайго предстоит обмывать тела покойников, наряжать их и готовить к переходу в лучший мир. С большим удивлением герой понимает, что справляется со своей новой работой очень хорошо.
Всю свою жизнь человек что-то ищет. Сразу после рождения некоторое время этот поиск имеет чисто инстинктивные позывы: он ищет то, что ему необходимо для существования. Потом человек ищет себя и свое место в этом мире. И самое удивительное, что это может продлится два месяца, а может и всю жизнь. И лишь через несколько этапов жизни мы ведем поиски того, что потеряли. Это, наверное, обусловлено пониманием себя и других. Каждый из этих и других отрезков накладывается друг на друга таким образом, что каждый поиск, если результаты были правильны, не бесследно удален из сознания и жизни. Хотя о каких правильных результатах может быть речь, если никто и не знает какой итог должен быть.
Есть отрицание поисков. Есть отрицание истин. Есть отрицание просто всего чуждого и неизвестного. Этот барьер надо обязательно преодолеть, хотя бы для того, чтобы как можно более объективно взглянуть на вещи, на мир, и на себя. Неверие надо проверять так же, как уравнение в школе. И, наверное, только тогда можно адекватно подойти к барьеру отрицаний.
Сегодня, удивительное совпадение,
Я видел жизнь и смерть: они в уединении
Между собою спорили отчаянно.
Я слушал; я — нечаянный
Прохожий. Под дождем.
Я просто слушал этот спор…
Жизнь и смерть спорят редко, но обычно этот спор бывает очень тяжелым и нагруженным. Когда посмотришь и послушаешь этот спор хочется сесть где-нибудь в темном углу и сидеть там, стараясь не думать. А это, к сожалению, не получается. И ведь когда спор выигрывает смерть бывает еще хуже. А если этого спора и не было вовсе, то трудней многократно: никто не подготовил, никто не сказал, не нашептал…
У всех разное отношение к смерти. Кто-то над ней шутит, кто-то боится, кто-то принимает как должное. Судьба распоряжается нашими жизнями как этого требует случай. Хотя случай ничего не требует, он даже не выдвигает доводы: он просто приходит и приносит какой-то итог: предварительный, или окончательный.
А что вообще такое смерть? Хорошие слова сказал работник крематория: «Мне кажется, что смерть — это ворота. Ворота в другой, лучший мир. И я прощаюсь с ними, и желаю доброй дороги и хорошего путешествия». А что, если смерть и правда ворота, но не в абстрактный рай или ад, а просто ворота.
Смерть, к сожалению, иногда делает людей лучше. Она может изменить и отношение к человеку. И отношение людей к жизни. Она может породить новую, другую жизнь, и от этого становится легче на душе.
Любовь объединила этих братьев двух.
Она сказала: «Хоть король ты, хоть пастух,
Достаточно тебе лишь верить и любить.»
Тогда не страшно умереть, и не напрасно жить.
Жизнь и смерть — не две противоположности. Они рядом. Если опять возвращаться к метафорам, то жизнь — дорога, тропинка, путь; а смерть — ворота, дверь, переход. Они объединены маленьким бордюрчиком, или лесенкой, на которую, чтобы попасть во внутрь, тоже надо забраться.
Лейтмотивом в «ушедших» тема поколений, которая тоже неразрывно связана с жизнью и смертью. Символичная беременность главной героини была не случайна, но и не спланирована. Отношение и размышления о смерти по началу казались главными, и была боязнь остаться после просмотра загруженным проблемами и вопросами. Но получилось все иначе: после просмотра осталась легкость, несмотря на почву для размышлений, и внушительный стимул жить и любить.
Такита немного слукавил, отбросив самоизоляционный комплекс японцев и сняв экспортный фильм для западного зрителя. «Ушедшие» — красивый японский продукт, похожий на аккуратно завернутые в папиросную бумагу и упакованные в гладкую деревянную коробочку черешни, что продаются в токийских магазинах в сезон привоза из-за границы заморских вкусностей. Эти черешни блестят сочной свежестью, заманчиво интересны на вкус, но слишком дороги, чтобы не быть гастрономическим праздником, а потому ими только балуются. Лента «Ушедшие», как ни странно, из той же витринной породы — она необыкновенно приятна визуально, ее снабженная подробной инструкцией сердцевина заставляет в нужные моменты искренне улыбаться, от души грустить, и в итоге незаметно вытягивает из избалованного зрителя слезу сопереживания. Но ожидание увидеть очень «японскую» вещь натыкается на умелую адаптацию непостижимой и загадочной философии под европейское восприятие. Такита играет в японского Лассе Халлстрома, на ходу осваивая ремесло рассказывать жизненные истории универсальным киноязыком, понятным и для тех, кто вырос в мире подвернутых плиссированных школьных юбок, отаку-вуайеристов и аутичной наивности дорам, и для тех, кто о Японии знает лишь по медийным книгам Мураками и дилогии Канеко.
Как-то незаметно Япония стала совсем другой страной, а Такита превратился в режиссера уже нового поколения, с легкостью переходящего от псевдоисторического фентези к большому кино, но скорее всего сам Такита просто перерос в свои пятьдесят с лишком в серьезного художника и вместе с собой заставил хоть немного повзрослеть массовые подростковые фильмы, что в изобилии ныне выпускает Япония. Пока все продолжают снимать кино о двусмысленных историях «клубничных» отношений и ликвидирующих друг друга школьниках под дикий, но уместный микс из Шуберта и Верди, Такита в «Ушедших» искренне и интимно заговаривает о смерти, кротко напоминая о том, что остается после конца близкого человека, когда он становится для нас не достигаем, переходя за границы, где знакомое и любимое тело окончательно приобретает черты материальной части материального мира.
Герой Такита сталкивается со смертью в тот самый момент, когда постепенно все сильнее начинает размываться его национальная принадлежность. Становясь космополитами, и вместе со способностью найти дом в каждом городе мира, Дайго с женой обретают понимание, что их стабильная жизнь зависит от простых внешних обстоятельств, в которых внезапный роспуск столичного частного оркестра, где Дайго играл на виолончели, может что-то сломать в привычном укладе «выросших», но не «повзрослевших» людей. В детстве Дайго все было иначе — зимы префектуры Ямагато не были столь холодны как теперь, а детская виолончель, подаренная отцом, была «в пору». В умиротворенной провинции с речкой, спускающейся вниз со снежных горных вершин, Дайго пережил отъезд отца и запустение семейного кафе, а в нужный срок, оставив мать и сбереженные ею после измены мужа с заезжей официанткой музыкальные пластинки, уехал из родных мест. Жизнь редко бывает долгой и спокойной рекой, и, став профессиональным, но безработным виолончелистом, Дайго вынужден возвратиться туда, где по-прежнему снега с серых гор рождают прозрачную, бегущую по круглым камням холодную воду.
Дорога домой будет кротким возвращением маленького мальчика, лишь смутно помнящего лицо отца. До этого тихого погружения в детские страхи и сомнения смерть никогда не приносила Дайго неудобства, она всегда была «где-то там», — отодвигалась на безболезненное расстояние смутным воспоминанием об умерших в раннем детстве бабушке и дедушке или отвыкшим сердцем примирялась с уходом матери, которой не стало, когда Дайго был на зарубежных гастролях. Смерть была событием из другой жизни до тех пор, пока волею судьбы Дайго не стал полноправным её участником, прочтя в провинциальной газете родного городка объявление о приглашении желающих на работу в агентство по «путешествиям». И как в старом алленовском анекдоте, «путешествия» оказываются самыми что ни на есть последними — агентство, для которого «клиент всегда мертв», заботится о последних скорбных проводах на конечную станцию тех, для кого все обратилось вспять и последний приток жизни окончательно растворился в океане невыразимости.
Такита говорит о смерти очень просто, отчасти возвращая ценность человеческого ухода; она у него выглядит нежным всполохом логики самой жизни, следствием её полного и законного завершения, справедливо отмеренной наградой человеку и напоминает сон успокоенных. Дайго вместе с пятью тысячами долларов получает от своего учителя и работодателя мистера Сасаки что-то еще более важное, чем навыки погребальной церемонии. Еще две недели назад играющий только в оркестровом составе, герой становится ведущим солистом в тихом концерте последней дани уважения к усопшим. Сцены приготовления почивших с омовением и облачением в ритуальное кекатабира — это костяк, на котором Такита строит свой фильм, подчеркивая, что живой, столкнувшийся с мертвым, существует в одной временной плоскости, но в разных измерениях, в которых тишина и холодность приобретают смысл великого таинства, а мертвое тело превращается в высвободивший что-то незримое сосуд.
Для героя «Ушедших», соприкоснувшегося с настоящими людьми родных мест, прожившими десятки лет рядом с той старой Японией, где художник Канагава различил сквозь водянистое марево воздуха тридцать шесть призрачных ликов горы Фудзи, а шейные позвонки Мисима нежно перерубал меч его соратника, пришла пора осознать, что дом — это там, где ты захочешь спокойно умереть, оставив после себя сильную, но притупляемую временем боль.
Сделав мягкое и очень правильное кино, Такита не испортил себе карму, а получив помимо японских наград еще и премию Оскар, стал режиссером, освоившим киношное «эсперанто». Вместе со своим героем Такита понимает, что все мы умираем десятки раз в каждом ушедшем и унесшим нас за последние рубежи бесчисленных сырых долин Островов Мертвых. В укравшем частичку нас, уже исчезнувшем сознании, мы много раз, до собственного окончательного отправления в путешествие на туманные окраины небытия, будем погибать и становиться пустотою, даже не замечая этого.
Такита за эту песнь о любви и смерти, песнь о привязанности к ушедшим и оставившим нас, что звучит на всех языках одинаково, можно простить тягу к беспроигрышной смеси трогательности и сочиненной атмосферности. Простить по-голливудски рассеянную в нужных местах музыку подуставшего Хисаиси и списать со счетов комичную несуразность Мотоки и миловидность выросшей французской «васаби» Хиросуе. Потому что все очевидное ремесло «Ушедших», переходящее порою в беспомощность, сравнимую с барахтаньем мертвого осьминога, заброшенного из жалости Дайго и Мика в воду реки Сумид, сглаживается, когда понимаешь, что японец Такита выразил в своем фильме нечто неподвластное многим европейцам, что-то очень человеческое. Как отец, давший семилетнему Дайго не по детской руке большой шероховатый камень, отражающий по древней легенде истинные чувства, не требующие слов, так и режиссер протянул отвыкшему от достоверной простоты зрителю послание, которое можно прочитать, даже не разбираясь в японском языке.
Совершенно случайно начал смотреть фильм и сейчас понимаю, насколько сильно мне повезло. Он меня сильно потряс. Это настоящий шедевр. Во многих очень хороших фильмах есть недостатки, но не в этом.
С первой минуты с замиранием сердца я вслушивался в каждое слово, проникался чувствами и эмоциями героев. Картина производит громадное впечатление, совсем не нагружая при просмотре, что парадоксально, особенно учитывая тематику фильма.
Пытаться передать словами те чувства и эмоции, которые переполняют после просмотра фильма, бессмысленно. Все, что происходит в фильме, настолько просто и естественно, насколько это вообще возможно. В то же время на фоне этой безупречной простоты событий играют такие ноты чувств, которые превращаются в великолепную мелодию впечатлений.
Каждый может увидеть эту картину по-своему, но умным людям она явно покажет гораздо больше.
История по мотивам мемуаров Синмона Аоки «Похоронщик» о молодом виолончелисте, который после неудачной музыкальной карьеры в Токио возвращается в провинцию, где начинает работать похоронщиком.
Но нет — не в том смысле, понятном большинству русских, когда нетрезвые мужики в резиновых сапогах, кепках, клетчатых рубашках и засаленных жилетках… Бывшему музыканту приходится учиться устраивать последние приготовления и прощальные церемонии, которые он проводит по-восточному тонко и красиво.
Фильм глубок по своему содержанию, чрезвычайно легок, а порой и забавен. Это драма режиссера Йохиры Такиты, в которой он хочет напомнить зрителю о беспристрастности реки жизни, которая неминуемо приводит людей, словно лосось, к истокам. Это история, которая напоминает нам о неизбежности смерти и о ее сходстве с рождением в том, что самое последние омовение, равно как и самое первое в нашей жизни мы самостоятельно не совершаем. Это фильм о смерти, но о живых людях, которые в любое время могут сказать теплые слова своим близким и дорогим людям, но не всегда делают это, потому что им мешают гордость или невежество. Поэтому всегда будут «имея — не ценить, а потерявши — плакать».
И еще — это кино, которое пронизано красивой музыкой и который хочется пересмотреть еще раз.
Данное произведение нельзя оценивать критериями, применяемыми к западному кино. В нем мало событий, нет характерной для Европы драматургии.
Тема фильма печальная: главный герой, потерявший работу, устраивается в бюро ритуальных услуг. В процессе просмотра зритель погружается в японские традиции приготовления человека в последний путь: тампонада отверстий, бальзамирование, нанесение грима, переодевание. Эта церемония похожа на человеческое существование: длительный процесс, итогом которого превращение тела в прах. Весь ритуал остается лишь в памяти в тех, кто его наблюдает. По ходу действия, Я задумался о том, как важно, чтобы в последний раз человек вышел в свет достойно и раз он сам не может позаботится о своем внешнем виде, то хорошо, что есть такие специалисты как главный герой.
Это фильм — путь главного героя от новичка до профессионала. Ему приходится преодолевать непонимание окружающих людей, их предрассудки в отношении данной профессии.
Его отношения с женой тоже довольно необычные для западного мира: мы можем наблюдать их некоторую холодность и дистанцированность друг от друга. На протяжении фильма Я ловил себя на мысли, что не раз восклицал: надо же, как у них там, совсем не так как у нас. И только сцена ухода жены к матери, в момент, когда отношения у супругов не заладились, убедила меня, что некоторые вещи все-таки интернациональны.
Есть в картине и шокировавшие меня моменты: например только что убитая и порубленная на куски свежая курица, которую оказывается можно есть сырой.
Не обошелся фильм без японских символов: рыба, плывущая на нерест, а обратно плывущая мертвой; каменные письма и др.
И все-таки главная, на мой взгляд, идея в том, что в любой профессии можно быть любителем, можно профессионалом, а можно художником. Ведь бывший виолончелист достиг в своей профессии ступеней, когда его специальность стала искусством. Работа «Ритуальщика» оказывается более творческой работой, чем у музыканта, так как в первом случае он целиком является сценаристом, режиссером, гримером, дизайнером последнего спектакля, а во втором — он всего лишь винтик в «машине» оркестра.
«Настолько вкусно, что я себя ненавижу!» Настолько идеально, что я презираю себя! Презираю за то, что не понимаю. Много лет копаюсь в восточном кинематографе и в себе, а «Азия» так и остаётся для меня непрочитанной грамотой. Азия — это другая реальность. Мы с ней движемся по разным орбитам.
Много символов — мало истинных чувств, много ритуалов — не хватает эмоций. Я не смог разглядеть за этим Человека. Его роль принижена до карикатуры, его страдания сведены к гротеску. Сопереживать этому — нет смысла. Они «облизывают» своих покойников, тем самым ища гармонию, а на 9-ую симфонию Бетховена у них полупустой зал. Просто они другие, и имеют на это право.
Короче, после «молок иглобрюха с васаби» хочется жахнуть водки, навернуть борща и пересмотреть пару картин русских классиков, да, простят меня ценители высокого японского искусства.
Моя бабушка с детства учила меня двум вещам: не любить Гитлера и никогда не писать про азиатское кино. Однако столетие безбородого и в перчатках прямо-таки обязывало высказаться о японцах, тем более бабушка вот уже как полгода умерла.
«Ушедшие», которые год назад взяли Оскар как лучший фильм на иностранном языке, — на самом деле такой же японский, как иракцев к вавилонянам причислять. Т. е. скромный Такита может и хотел бы снимать всё по лекалам азиатского кино (из которых остались классические смены времен года, но без этой буддийской традиции, мне кажется, у них любой порядочный продюсер денег на кино не даст), но тогда вряд ли бы остался понятым, да и Оскара, сомневаюсь, что получил. Потому что Голливуд, несмотря на все экивоки в сторону восточных фильмов, Оскара за лучший фильм на иностранном выходцам из Азии дает всего второй раз (первый, кстати, тайваньцы получали за крадущегося тигра, а не тот, о ком вы подумали). Кино у бывшего режиссера «порнушек для высшего руководящего звена», получилось ну очень европейским, поэтому ломать головы над символами и знаками, которые понятны разве что буддийским монахам, которым Будда кино смотреть не советует, — тут и виолончель, и Хисаиши, который давно уже черпает партитуры не из национального колодца (зато телочкам нравится), жареная курица на столе, да и, прости Господи, католическое Рождество всей Японией празднуют!
Тем не менее, закадрово режиссер постоянно намекает, что весь этот маскарад и чехарда не совсем правильно. Не со зла, конечно, но периодически Такита пинает вконец запутавшегося героя вот этой самой национальной гордостью — то оркестр разгонит, чтобы тот дорогущую (явно не японского производства) виолончель продал и вернулся наконец в родной дом, где Фудзи, сакура и папины камни. Ну самое главное — это собственно примирение мертвых с живыми, которые в Японии всегда жили дружно, а теперь почему-то и здороваться перестали. Тут конечно режиссер мирит всех через красоту скорее, а не через бусидо, но всё-таки результата какого-то добивается — на похоронах все смеются, целуются, плачут и опять смеются.
А вообще смысл фильма раскрывается в минутном диалоге молодого японца (гробовщика с виолончелью) и старого (работника крематория с большими ушами, который как настоящий монах материализуется из воздуха и умничает), когда оба стоят на мосту и смотрят, как в реке лосось барахтается и с места двинуться не может. Тут старый и говорит, что вот рыбка против течения плыть хочет, чтобы на родину попасть, вот и барахтается — ее я назвал Миядзаки. А потом течение приносит двух рыб брюхом вверх, которые сами уже не барахтаются и от родной Японии все дальше и дальше — это видимо Китано и Миике — тут как нельзя название фильма двусмысленно прозвучать должно, а звучит только оркестр.
Давно обещал посмотреть этот фильм, но все время откладывал его на потом. Хоть и слышал несколько хвалебных отзывов о нем, меня все равно смущало японское производство. Я вообще азиатское кино практически не смотрю. Просто не мое, наверное. Хотя у киноманов оно в авторитете.
Но этот фильм я все-таки не буду критиковать. В нем действительно есть своя изюминка и особая атмосфера страны восходящего солнца. Сюжет на первый взгляд вроде совсем обычный, но при этом в какой-то степени оригинальный. Молодой виолончелист устраивается на работу в салон по объявлению в газете. Дайго не знал, что этот салон оказывает ритуальные услуги, и уже собирался было уходить, но деньги-то нужны молодой семье. А эта специфическая профессия неплохо оплачивается.
Дальше не буду рассказывать сюжет, потому что боюсь сделать даже самый маленький намек на концовку. Только ради нее стоит посмотреть фильм. Хоть он и покажется сначала немного скучным, но финал вас, наверное, растрогает. Мне понравился ритуал похорон. Я видел это впервые, поэтому наблюдал с интересом. Вообще люблю традиции разных стран и культур. Профессия, конечно, нужная, но я вряд ли смог бы работать там. Кстати, нечто похожее было в фильме «Чистка до блеска». Там главные героини убирали места преступлений. Но тут все гораздо серьезней.
Не обошлось и без философских рассуждений, которые встречаются почти в каждом японском фильме. Отдельно хочется отметить великолепную сопровождающую музыку. Да и вообще фильм можно назвать утонченным и полностью законченным. Нечего сюда добавить или убрать. Есть один момент, который показался мне странным, но воздержусь от комментария, потому что он тесно связан с финалом фильма. В целом, я приятно удивлен.
В Голливуде очередной дебютант: Джона Луп, ранее трудившийся на поприще спецэффектов, пробует себя в режиссёрском кресле фильма «Смертельные игры» Deathgames. Съёмки начнутся уже в мае, а в главных ролях могут оказаться Сэмюэл Л. Джексон и звезда «сумеречной» саги Келлан Латс. (...)
81-я церемония Оскар уже позади, и КиноПоиск предлагает вспомнить, как это было. Фоторепортаж состоит из пяти частей: рождение Оскара, красная ковровая дорожка, церемония награждения, press room и финальная фотосессия победителей Оскара… (...)
200.8 тыс., 
88.9 тыс., 
