Фильм-высказывание легендарного Жан-Люка Годара подчеркивает именно эту — неофициальную и личностную составляющую проекта. Великий экспериментатор начинает с радикального сомнения относительно правомерности празднования 100-летнего юбилея кинематографа.
Рассказ начинается с того, что режиссера, отдыхающего на водах в Швейцарии, навещает его старый друг, знаменитый актер Мишель Пикколи. Пикантность состоит в том, что Пикколи входит в комитет празднования 100-летнего юбилея кино и оказывается не вполне готов к пристрастному интеллектуальному допросу, которому его подвергает классик новой волны…
Вы глубоко заблуждаетесь, если предполагаете, что Годар расскажет вам красивую историю кино на фоне изящных кадров мастеров французского кинематографа. Этот провокатор и циник появится в кадре, словно только что сбежал из психиатрической клиники, со съемочной площадки «Pré nom Carmen». Безусловно, на нём были больничные туфли, способные подвигнуть на то, чтобы раздавить интеллектом одного из лучших своих друзей.
Впрочем, чем лучше Мишель Пикколи? Окажись на его месте Жан Пьер — ему бы досталось еще и за псевдоним.
Мельвилю повезло. Он умер в 1973-ем. Вы не знаете Мельвиля. И Годар о том же…
Вы не знаете Мельеса, который закончил свои дни в лачуге Монпарнаса? Вы не знакомы с именем Марселя Далио? Вы не видели «Фантомаса» Луи Фейада? А Жан Гремийон, а Мишель Морган — она же Симона Рене Руссель? Ален Рене, Элис-Бланш Ги? А что осталось от имен братьев Пате и режиссеров Гастона Велля, Анри Эзе, Луи Ганье? Разве достаточно громко кукарекал их петушок, чтобы помнить его вечно?
А имя Макса Линдера — мега-звезды начала ХХ века? Ах, этот Макс — жертва барбитуратов! Где пылятся его элегантный костюм и великолепная трость? Сколько будут стоить на Sotheby «s нового века его тёмные усики и ослепительная улыбка? Даже имена La Nouvelle Vague уже достаточно затерты на доске времени: Жак Риветт, Жак Деми, Аньес Варда…
Кино смертно. Как это ни прискорбно.
Итак, что мы празднуем? 100 лет кино! Пятьдесят и пятьдесят. 100 лет чудовищного предательства и забвения! «Отчего бы нам ни отпраздновать 100-летие Варшавского гетто?» — вопрошает Годар.
Мы небескорыстны! Мы празднуем историю гешефта, предполагая, что каждый, кто празднует вместе, охотно отдаст две замасленные купюры с надписью «ОН одобряет…» за проекцию мечты на белой стене, за шутихи и бенгальские огни чужого праздника жизни.
А между тем: искусство братьев Люмьер — уже давно достояние человечества, оболваненного бездарной рекламой и дешевой попсой. У бедняков нельзя отнимать абсолютно всё! Право, не будьте столь мелочны и меркантильны: без балаганного шума — отдайте людям то, что им по праву принадлежит.
Чего хотел добиться Годар, создавая данный проект не совсем понятно. Если сначала все выглядит как озлобленный крик отчаянья, основанный на логике, с которой просто невозможно спорить и которая прекрасным образом обличает и находит грязь даже там где ее по определению не должно находиться, то после все скатывается в нечто маловразумительное. Съемки аля хоум-видео да еще и с персонажами, которые сильно напоминают бездарных актеров, а не простых людей как должно быть по сюжету. Кажется, что Годар решил донести свои слова и мысли даже до самых тугодумистых и не понятливых, буквально разжевав и показав все наглядным примером. Порой он перегибает палку, да на столько сильно, что общая картина начинает походить на бездарный театр абсурда.
Под конец же проект вообще сваливается в дико занудное и не понятно к чему именно таким образом снятое перечисление имен, которые, по мнению Жан-Люка сыграли определяющую роль во французском кинематографе. Камера буквально смакует каждую буковку и каждую черточку, из которой состоит эта самая буковка. Упивается. Для чего? Зачем? Как говорил Триер: «Невозможно любить слово, нужно любить человека, слово любить невозможно». У Годара же все с точностью до наоборот. Он любит слова, любит заставлять людей чувствовать себя никчемными и пустыми обывателями. Кино смертно, потому что память умирает, потому что забываются имена великих актеров и режиссеров прошлого. Все это грустно и ужасно, но разве стоит опускать руки и пытаться макнуть простых людей в грязь, которую создали не они, а то общество потребления, которое буквально заваливает своей ширпотребной продукцией экраны кинотеатров и прилавки книжных магазинов? Промывает мозги рекламой, от которой невозможно скрыться и лживыми статьями продажных критиков.
В общем, странный проект с прекрасной идеей, прекрасным диалогом Пикколи с Годаром и воплощением в целом, которое, увы, делает все это лишь крупицами на фоне гордости и высокомерия автора.
В этой части вовсю солирует неповторимый Жан-Люк Годар, оставивший ощутимый след не только во французском кинематографе, но и в мировом. Режиссер везде стремился стать первым — будь то нарратив, съемка или монтаж. Смотреть многие его фильмы очень трудно, постоянно чувствуешь себя умственно отсталым, порой не понимая, что происходит на экране.
Но по его фильмам видна та страсть к кино, погасить которую может только постоянно приближающаяся смерть. И в данном проекте именитый режиссер не отступил от заданных когда-то канонов. Никакой четкой и структурированной истории можете не ждать, не тот рассказчик.
Но в отличие от занудных и консервативных англичан рассказ Годара весьма интересен. Хоть и нечеток до безобразия. Режиссер выбирает довольно необычную форму рассказа — обращение к человеческой памяти. Годар тиранит всех подряд — от лифтера до официантки, сыпля названиями старых фильмов и актеров, а потом делится с актером Мишелем Пикколи. Опрашиваемые дают ответы, один смешнее другого. Никто не знает богатейшей истории французского кинематографа.
Да им и не особо надо — американское кино заменило все что можно. Ну и Бессон конечно. Все происходящее на экране напоминает «Мечтателей» Бернардо Бертолуччи. Куча кадров без объяснения из каких источников взято, зато каждый в нужный момент рассказа. Своеобразный гимн кино, признание в любви и грусть о том, что многое незаслуженно забыто. Темп жизни увеличивается, люди и ценности меняются.
Да я и сам знаю только Эдди Константина и то благодаря «Альфавилю» того же Годара. Режиссер дает зрителю маленький толчок, если тебе интересно, то самостоятельно ищи и смотри. Но это под силу только немногим людям, истинным фанатам кино, не перестающим бесконечно признаваться в своих глубоких чувствах к этому виду искусства. Как сам Жан-Люк Годар. Вечный и заслуженный борец с ветряными мельницами.
Годар как всегда отходит от стандартного понимания, что такое кинематограф, и выводит свою собственную идею, в которой заявляет, что кино — это в первую очередь кино-язык (кино-дискурс) на котором могут говорить люди.
Мишель Пикколи постоянно ходит и спрашивает людей об актерах, о режиссера и кинокартинах, но все непонимая вертят головой, услышав незнакомые слова (понятия) — этот язык (имен, названий и кино-фигур) им совершенно неизвестен и как раз о нем Годар говорит, заявляя, что если бы кино стало тем, чем должно было стать (новым дискурсом) его 100-летний юбилей был бы совсем не нужен. Язык не нужно праздновать, на нем нужно говорить.
В конце же картины Годар цитирует, что такое кинематограф для разных французских режиссеров, и задним планом показываются страницы книг с цитируемым текстом, с текстом, написанным на том самом языке, которым не владеют простые зрители, смотревшие фильмы только с Шварценеггером и т. д. Но именно за этот язык и переживает Годар, ведь именно он делает кино искусством и даже ставит на равных с книгой.
