Первая мировая война. Австро-итальянский фронт. Американец Фредерик Генри добровольно вступает в ряды итальянской армии. Среди бесчеловечного хаоса боевых действий он встречает англичанку-медсестру Кэтрин Баркли, но война накладывает тяжелый, неизгладимый отпечаток на их любовь…
Вообразим оркестр — при фраках, цилиндрах, обложившийся ядреной партитурой, — который вдруг избирательно играет третий, восьмой, семнадцатый и заключительный такты произведения, после чего порывается уходить; пытающийся их урезонить размашистыми маваши-цуки палочки дирижер оступается и проваливается вниз к зрителям, паря фалдами; лепнинами чадит неизбытый ксилофон, прокуренный мужик, бодаемый бесом импровизации, выплевывает в саксофон всю свою фальшивую душу. Впечатлительные барышни цепляются в бедра спутников, пара болванов собирается аплодировать, шутник за балюстрадой бережно подбирает многокрасный помидор. Все очень мило.
Никогда не понимал смысла в экранизациях, которые не следуют точно тексту, не являясь при этом переосмыслением. Я бы не расстроился, если бы этого фильма вообще никогда не было, или, лучше, если бы он носил игривое название «Идет солдат молоденький»; в конце-концов, он, может, и ничего. Гари Купер — красавец мужчина, сердцеед, должно быть, — вот только с партнершей его чуток объегорили, впрочем, именно тут, возможно, и попали в точку, ибо мисс Баркли показалась Tenente очень красивой, а не была ею, поскольку длительная мужская компания весьма благоприятно сказывается на вкусе. Но, в сущности, кому какое дело, какова Кэтрин была в своей жизни, важно какова она была в жизни [Хемингуэя] Генри, — он скульптор, ему и лепить.
Хемингуэй — удивительный человек, в мастерстве слога уступающий, видимо, даже заурядному преподавателю словес с корочкой и без язвенных мыслей. Он был больше человеком, чем писателем, и в этом его сила, потому что если наоборот, то, кажется, автор вот-вот сдуется, как имеет свойство сдуваться все надувное. Его концы — не потому трагичны, что так вернее с точки зрения художественного воздействия, а потому, что он, видимо, верил, что это — хороший конец для истории.
В «Прощай, оружие!» три из пяти частей — не о войне, то есть можно сказать, что книга в целом не о войне. Да и что о ней нового скажешь? Для того, чтоб понять, что это — бессмысленная, наглая, бесчеловечная погань, не нужно быть писателем и семи пядей во лбу, достаточно хорошенько садануть себя молотком по колену. Единственная постоянная цель войны — уложить как можно больше народу, потому что прочие, факультативные, вроде геополитических инициатив, отпадут с перевыборами. Генри понимал это изначально, новостью для него стало другое — что можно, будучи внутренне готовым погибнуть за некоторые идеалы, быть втихую расстрелянным как собака группой перепутавших тебя с другим идиотов. Вот это — серьезный резон, чтобы распрощаться с войной, или, выражаясь словами Хемингуэя, заключить с ней сепаратный мир. Но война хотя бы — неплохое олицетворение, перед ее лицом все не так уж плохо, утоление дарит любая мелочь, любая. Беда же настигнет Генри в тихом живописном уголке, явившись без телеграммы, если не считать таковой провидческую болтовню о дожде, — незаслуженно, несправедливо, с бессистемной избирательностью маньяка.
«Прощай, оружие!» наводит на пронзительную мысль, что, возможно, человек и живет-то ради двух-трех секунд, когда видит свое счастливое отражение в зеркале случайного отеля, неподобающая дороговизна которого навела даму, с которой он пришел, на мысль почувствовать себя девкой. Причем точки наивысшего счастья и наивысшего горя сплетены в один причинно-следственный клубок. Взгляды автора, этого скульптора судеб, предельно понятны из одного того, как он решил закончить историю: большой, любящий жизнь и женщин, пьющий — ибо кто не пьет, тот, по-видимому, бережет себя для смерти — человек устроил так, чтобы здоровенный младенец, плод жарких миланских ночей (ободранный кролик с лицом старика), предпочел сразу удавиться на пуповине, утащив за собой следом и мать. Хорош выбор, а?
Когда я прочитал роман Эрнеста Хемингуэя «Прощай, оружие!», во мне загорелось желание посмотреть экранизацию этого замечательного произведения. Существует две масштабные кинопостановки — 1932 и 1957 годов.
Конечно, нельзя сравнивать книгу (а в особенности, роман) с экранизированным вариантом. В фильме время ограничено, поэтому обычно урезают какие-либо события, убирают некоторых второстепенных героев и т. д.
Во-вторых, качественный звук. И это в то время, когда звуковое кино делает свои первые шаги. Разрывы снарядов, шум самолётов, выстрелы, крики, приказы. Как будто ты сам находишься в череде событий романа Хемингуэя.
В-третьих, отмечу хорошую работу оператора. Лучше всего у него получились лица в тёмное время суток при слабом освещении. А качающаяся ножка милой дамы у физиономии главного героя — это вообще шедевр. Создаётся такое впечатление, что Фредерик разговаривает не с самой женщиной, а с её ступнёй.
Вернусь к тому, что фильм не есть книга. Однако роман обрёл бессмертие, а фильм стал классикой мирового кинематографа. Поэтому ставлю…
