В богатом миланском доме появляется гость. Он по очереди вступает в сексуальные отношения со всеми членами семьи — с сыном, дочерью, матерью, отцом и со служанкой. Гость уезжает, а привычный уклад буржуазного семейства разрушается до основания…
Возможно, одна из самых противоречивых картин в истории мирового кино. Она вызвала подчас взаимоисключающие трактовки, нападки на выдающегося итальянского режиссёра и слева, и справа, расколола верующих людей на два лагеря: одни вручили Пьеру Паоло Пазолини премию экуменического жюри на Венецианском фестивале, другие же требовали очередного процесса над кинематографистом-богохульником (он ведь ранее подвергался судебным преследованиям за якобы оскорбляющую религиозные чувства новеллу «Овечий сыр» в киноальманахе «РоГоПаГ»). И в среде критиков тоже был разброд — фильм «Теорема» называли то шедевром, то мистификацией. А он является по своей сути символической, метафизической притчей. При всей простоте сюжета и притчевой заданности характеров героев смысл не прямолинеен, наоборот — многозначен, иногда даже не читается, остаётся зашифрованными. Вот и в самом названии подчёркнуто, что каждый из зрителей должен приложить немалое усилие, чтобы доказать предложенную автором теорему.(... читать всё)
Отчасти немое кино, но в этом и часть замысла, понять все, что скрыто. В фильме есть и радость от близости, и слезы утраты, и открытие нового в себе, и осознание того, что нельзя вернуться к прежней жизни. Словно замкнутый круг проходят герои, только оказывается не кругом а спиралью этот путь, ведущий ко «дну» жизни. Для кого-то это практически потеря разума, для другого потеря смысла жизни. Каждый властен выбирать свой путь, каким бы он ни был. Но сможет ли человек победив свою животную сущность, освободить свою душу от пут реальной действительности, залечить раны на сердце? Для каждого этот вопрос решается по-разному.
Думаю, тем, кто увлекается классикой кино, стоит посмотреть этот неоднозначный по восприятию фильм, хотя бы потому, что он является творением Пазолини.
В особняк миланского фабриканта приехал некто. Прибытие ознаменовала телеграмма, принесенная юношей по имени Анджелино. Голубоглазого гостя прием, меж тем, ждал более чем теплый: в считанные дни он переспал со всеми домочадцами: отцом, матерью, сыном, дочерью и служанкой; лишь из соблюдения норм приличия в фильме утаено, почему он радостно гулял в трусах с собакой. Иными словами, заночевал парень наш по-полной, как тучка золотая.
Отъезд таинственного ловеласа породил и вовсе странные процессы. Оставленные милком любовники принялись томиться, маяться, да сходить с ума — каждый по своему. Служанка уехала и ударилась в монашество: стала жить на лавке, кушать токмо крапиву (не худший, кстати сказать, выбор для мест, где попадается полынь), исцелять людей и упрямо гнуть молчанку. За что была вознаграждена, взмыв над зданием — эффектно, как бог весть кто. После — попросила, чтобы ее зарыли в землю, оставив одни глаза, из которых будут сочиться слезы и формировать источник — подчеркнуто не скорби.
Дочь померила линейкой траву, погладила фото суженного и ушла в себя: так, из себя не возвращаясь, и была свезена в больницу, зажав бог весть что в кулак.
Мамаша оказалась дамочкой практичной: решив, что клин клином вышибают, просто прыгнула в постель с кем-нибудь похожим.
Чертовски сильно торкнуло сынка: балбес вознамерился стать великим живописцем, но, трезво оценивая свои силы, решил изобрести новую технику, не требующую умения рисовать вовсе. Сообразно этой идее он и приступил рождать каляки-маляки, нанося мазки хаотичными взмахами — как кисти, так и прибора, которым, помнится, Гулливер тушил пожары.
Почтенный же родитель (эксплуататор, тьфу!), как по писанному, отдал фабрику рабочим и, раздевшись догола, похилял себе к вулкану вопиять о главном.
Само ли кино — теорема, или оно — доказательство другой какой теоремы, несказанной, зрителю придется решить для себя самостоятельно, но притча, так или иначе, подана блестяще. Там столько намеков на рассказ Л. Н. Толстого «Смерть Ивана Ильича», что было бы уместно, пожалуй, его и в титрах упомянуть. Все эти антибуржуазные и антисоциальные выпады, приписываемые Пазолини, и им самим себе в том числе, может, конечно, и справедливы, да уж больно мелки: бисеринки — не более. Кино, как и рассказ, о жизни, о житухе, которая — «одна точка светлая там, назади, в начале жизни, а потом все чернее и чернее и все быстрее и быстрее, обратно пропорционально квадратам расстояний от смерти». В сущности, все герои занялись после отъезда гостя тем, к чему тяготели изначально, лишь интенсивней, беззаветней и подвижнически, то есть были пришлым нешуточно взбодрены. Кого тело пестовать потянуло, кого душу — срочно, кого — тщеславие потешить, а кого, кто ближе, — взобраться голяком на пустошь, уставиться на даль и заорать навстречу ветру. Хоть кулаком пригрозил бы, что ли.
Один умный человек сказал, что каждый Писатель должен быть сильно ушибленным на свою тему, на что бы он не смотрел — он везде видит своё; а иначе ничего не получится. Нечто похожее — тоже своего рода ушибленность, в разумных только пределах, — должно быть и у Читателя. Ведь если он не находит никакой своей темы в данном произведении искусства, то оно просто проплывает мимо него, не совершишв никакой работы в пассивном созерцателе. Так что моя рецензия на «Теорему» Пазолини ни в коей мере не является объективной попыткой анализа фильма. Я хочу рассказть о том, что я захотел увидеть в этой замечательной картине.
Прежде всего я увидел прекрасную лаконичность. Это не минимализм, а именно лаконичность. Фильм максимально краток, настолько, чтобы ясно выразить свою идею. Всё остальное: красивые виды и планы, диалоги, не касающиеся дела, черты эпохи, второстепенные линии, даже психологическая прорисовка персонажей — всё безжалостно выброшено в мусорный ящик. Пустыня и голос за кадром: «Бог убедил людей жить в пустыне» — вот утверждение которое требуется доказать в течение следующих 95 минут.
Для итальянского кинематографа задача вовсе не новая, но доказательство, которое выбирает Пазолини поражает своей простой и изяществом, в сравнении с романными формами «Сладкой жизни» и «Красной пустыни». В дом богатого капиталиста приходит гость — красивый молодой человек, с беспристрастными серо-голубыми глазами. Любого, кто видит его странным мистическим образом охватывает неудержимое вожделение, которое он тут же со снисходительной и понимающей улыбкой удовлетворяет. А потом Гость уезжает. Жизнь каждого члена семейтсва рушится. Соприкоснувшись с магическими фалосом Гостя у них открываются глаза: человек у которого, было много друзей, понимает, что чувствует себя всем чужим, женщина, стремившаяся ко многим вещам, осознаёт, что в жизни её ничего интересует. Каждый осознаёт, что он живёт в пустыне, и пустыня, пустота — внутри него.
Теорема доказана, но что делать с этим дальше? Молодой художник, сын капиталиста, уходит с головой в бессмысленное творчество, в надежде обмануть всех и вся, показаться гениальным, лишь бы скрыть убожество своего занятия. Его сестра ложится на кровать и перестаёт общаться с миром, даже двигаться. Мать разъезжает по дорогам, вступая в сношения с первыми встречными парнями. Отец семейства дарит свой завод рабочим и раздевшись на вокзале уходит, как в фильме Линча, в свою внутреннюю империю, которая, конечно же — безлюдная, выжженная пустыня, почти как и его заводы. И только служанка Эмилия, осознав свою пустоту находит способ наполнить её. Она становится святой.
«Теорема» — пожалуй, самый провокативный, самый шокирующий фильм из всех что я смотрел. Триеровский «Антихрист» не стоит с ним и рядом. У Триера человек показан сильным целеустремлённым безжалостным животным. Человек у Пазолини — хрупкая облочка, куда можно одним взглядом вложить любой разврат. Триер показывает разврат тела, подавившего, усыпившего дух, отодвинувшего его куда-то на второй план. В каритне Пазолини мы видим обессиленный дух, не способный сопротивляться растлению и влекущий тело вслед за собой. И это по-настоящему страшно.
О чём этот фильм? Мне кажется, что всё о том же, о чём снимают и снимают кино в Западной Европе. О так называемом экзистенциальном одиночестве, которое является симптомом неверия, неприятия Бога. Можно построить довольно уютный мир, отгородиться комфортом и развлечениями от всех крайних, проклятых вопросов, не замечать пустыни внутри себя, и считать, что хорошо устроился. Но рано или поздно придёт Сатана и одним взглядом поработит тебя, одним движением заберёт твою душу. Не знаю, такой ли посыл вкладывал Пазолини в своё творение, но я благодарен ему именно за эти мысли.
P.S… . и Джузеппе Руццолини за прекрасную операторскую работу!
Самый сложный и, возможно, самый лучший фильм Пазолини. Эта картина прекрасна в своей неоднозначности, анализировать её можно бесконечно. Режиссер заведомо придал Теореме внешнюю нединамичность, ложное спокойствие и беспристрастность. На самом деле, внутри этой картины кроется болезненное, страстное, категоричное отторжение художником реальности, его отношение и посыл. Теорема звучит как грозное предзнаменование, которое скрыто в запутанной головоломке. Теорема — вечно актуальный манифест, протест против разлагающегося сытого общества.
Неизвестный гость, однажды посетивший эту благовоспитанную семью, навсегда изменяет её. Этот гость — то ли дьявол, то ли ангел — одновременно разрушает семью, но и освобождает ее от внешнего приличия, то есть освобождает истинную суть людей. Гостя считают дьяволом из-за последствий его прихода в жизнь этой семьи. Но в сущности гость не делает ничего плохого, так почему же его считают дьяволом? Ведь дурными в итоге оказываются члены семьи. И вот здесь чувствуется категорически настроенный Пазолини. Он винит не гостя, да и вряд ли он его считает дьяволом, винит он порядочное, высшее общество. Он видит трагедию не столько в приходе дьявола/пророка/ангела, а сколько в том последующем жутком одиночестве, когда эти «хорошие» граждане останутся наедине со своей истинной сущностью и сойдут с ума от своей же безликости и внутренней пустоты.
Дьявольщина, по мнению Пазолини, заключается в нынешней гнили и лжи, которыми пропитано общество. Святой же он делает простую служанку, таким образом давая шанс на жизнь только простому, рабочему народу. Вот именно так действует Теорема, гениально завуалированное агрессивное мнение великого художника. Теорема не является навязчивой, прямолинейной агиткой или проповедью, Теорема — это личное переживание режиссера о будущей жизни человечества.
Если откровенно, Теорема смотрится как нечто нецелостное, разбитое на неравные куски, а когда не проплывает и десяти минут хронометража, уже закрадывается подозрение, будто кино бесцельно состряпано. Лишь потом, уже после просмотра, внутренний голос шепчет, что все нецелостное в фильме чудесным образом собирается в острый укол, направленный на социум.
Режиссер здесь с каким-то нездоровым удовольствием нападает на порочные общественные нормы. Причем цель схожа с той, что Пазолини поставит в Сало — позиция против устоявшихся отношений между классами, в которых нет работодателей и рабочих, обычных состоятельных и простых бедных, а есть господа и рабы. Только в Сало эта идея будет подаваться на примере нацистов, и скорее изобличаться, а в Теореме она бытует как история богатой семьи и утрируется. Если утрирование вообще применимо к аллегоричности, которая настолько же полно использовалась Пазолини, насколько показательно цензура предпочитала ее не замечать.
Начинается фильм с обособленного эпизода, где итальянские корреспонденты берут интервью у рабочих. Им директор отдал во владение фабрику, тут же породив вопросы о нравственности приема подарков господ, перетекающие в социальные обвинения. Для общества передача фабрики не более чем циничная попытка буржуазии разрастись, но для изумленных собственным бесчеловечием господ — для которых оно, однако, не объект стыда перед кем-то, а источник страданий — толи такое реверсивно-нивелированное извинение за собственную буржуазность перед простыми рабочими, толи обряд нелепой надежды на прощение от тех, в кого не верят, или любовь, которую не чувствуют. А по Пазолини буржуа любить не могут в принципе — они безвозвратно растворены во власти над чужими жизнями. И как следствие, буржуазия, будучи щедрой с народом в той же мере, в какой и мстительной, если этим не искупает перед ним подсознательную вину, то делает частью себя и таким образом лишает привилегии обвинителя.
В дальнейшем фильм лишь сжимает эту идею до масштабов одной буржуазной семьи. Уже сначала Visitor (Стэмп), пусть до этого и было сказано, что он лишь гостит у буржуа, выглядит отнюдь не жертвой, а провокатором мифического инцеста со служанкой, здесь как-то явно и без сопротивлений воли согласившейся сыграть роль матери — взрослой женщины, которая почти агрессивно проявляет заботу о равнодушном госте, стремясь к нему, но не достигая. Потом Visitor уверенно раздевается под смущенными голубыми взглядами, заставляет женщин и мужчин терять над собой контроль, подавляет волю прислуги и членов семьи, вплоть до завершающей линии главы семейства, с которым Пазолини себя, надо думать, в качестве свойственных ему вызовов общественности, открыто ассоциирует. Открытость, разумеется, напоказ, через имя и сексуальные желания.
Но вопреки сказанному, насчет Visitor’а важно уточнить вот что — персонаж он по сути неживой, нереальный, оболочка для образов, и если вокруг него богатые пусть не живут, но хотя бы существуют, то он попросту присутствует среди них постольку, поскольку они впадают в зависимость и страдают. И цель Visitor’а привычна для Пазолини — разрушение, только не том смысле, в котором человек приходит и рушит что-то чужое, здесь суть разрушения в самоуничижении. Visitor не инициатор страдания, а лишь его воплощение. Фактически не он заставил страдать семью, это их страдание создало его. Потому не знаю, можно ли назвать Теорему фильмом о любви, во всяком случае, таким, какими все мы привыкли видеть фильмы-о-любви, если любовь здесь играет определяющую роль своего абсолютного отсутствия. И Visitor посреди мечущихся буржуа — как символ недоступного и гнетущего; то, к чему привел он семью, любовь нормальных людей привести не способна. Сам Visitor таким образом есть не любовь, как и чувство семьи к нему есть не любовь, а запутанное нездоровое вожделение очерствевших господ; высушивающая жажда того, чего они неспособны вкусить.
Однако семья по-прежнему стремится к мнимому утолению, и в финале зрителя буквально накрывает лавина религиозности, в которую из последних сил, вплоть до самопожертвования, окунаются герои. И вся эта абсурдная церковная кульминация здесь лишь замаскированная под грубую и неотесанную карикатуру на христианство карикатура на нелепых господ, рвущихся в церковь, жаждущих бога и любви, без понимания, без знаний, обреченных на духовный провал и по-плохому смешных в своем безнадежном рывке к равнодушному небу. В доказательство этому финальный эпизод откидывает идеи бога и спасения, показывая абсолютное одиночество, когда истошный крик отчаяния посреди безлюдной пустыни уже ни к чему не взывает, а лишь обозначает какое-то животное исступление.
Теорема пронизана тем, что легко можно принять за несдержанный гнев, за озлобленную жалость к придуманным буржуа из-за их страданий, исходящих от власти. Утверждая ее в качестве безусловного мучения, Пазолини вроде бы закрывает глаза и мстит негативу реальности примитивно, безразлично к правде, через показ наигранной проблемы, которая совсем не факт, что знакома буржуазии. И Пазолини, реши он преподносить Теорему, как назидание, действительно оказался бы бессилен перед неколебимым станом власти, не сумел бы шокировать господ примером гипертрофированной в своем невозможном падении семьи, которую, если бы пришлось назвать серьезным предостережением, восприняли бы лишь нелепой пародией, а автора шутом. Поэтому вывод здесь ясен: Теорема не документальный взгляд на классовую политику или отношения; не урок для буржуазии; даже не столько самоуспокоение автора. Цель Теоремы — циничная и пугающая карикатура. Пазолини, кого бы ни критиковал, уже не обращается к ним, не просит одуматься или искать компромисс. Ему проще до неузнаваемости изуродовать их облик и, не стыдясь, показать обществу, в мировоззрении которого тут же произойдет надлом, и отталкивающая карикатура накрепко вцепится в свою жертву, став ее лицом и дурной славой. Получается, Теорему в каком-то смысле можно расценить и самоиронией, пародией Пазолини на себя и свой метод социальной борьбы.
Есть еще кое-что немаловажное: на протяжении фильма всплывают унылые виды природы, сопровождаемые религиозными цитатами, где «бог» своеобразная ссылка на Visitor’а с его бездонным взглядом и внушаемой миру любовью. Или, чтобы не противоречить, здесь богом так же ссылаются на Visitor’а, как миром ссылаются на буржуа, т. е. карикатурно.
И после просмотра задумываешься об истинной роли этого образа. Ведь такого окологениального нетрадиционного мужика и критика религии, как Пазолини, где-то в глубине души должен был возбуждать Иисус. Это можно назвать своеобразной латентной верой через противодействие, или очередным проявлением того трогательного синдрома, когда воинственный противник церкви и ненавистник Библии впадает в состояние полнейшей необъяснимой эйфории оттого, что использует, словно запретный плод, в своем творчестве образ Иисуса. И Стэмп в Теореме, всецело играя роль палача для господ, становился манящим прообразом бога для Пазолини, который, похоже, кусал локти, сидя в режиссерском кресле. Вот такая теорема.
Пьер Паоло Пазолини — итальянский киноволшебник оставивший после себя столько загадок, что не хватит одной жизни разгадать их.
Сложно сказать про фильм что-то конкретное и ясное, ведь нужно доказать «Теорему» и понять. Кто ты из персонажей? Придет ли когда-нибудь этот взгляд дьявольский и правдивый? Поведение героев после порочной связи остается непонятным и магическим, как следствие. Но следствие останется следствием.
Данная картина как Великая теорема Ферма и пока ее разгадают, пройдет еще много времени, ведь главный герой удалился, забрав доказательство с собой.
«Теорема» остается гипотезой, фраза «Что и требовалось доказать» пока преждевременна.
Давно не испытывал такого потрясения от просмотра фильма. После просмотра сидел несколько минут буквально оглушенный, впечатление от этого фильма останется на всю жизнь! Буду его не раз пересматривать.
Фильм о любви, о большой любви, невероятной человеческой любви независимо от того, кого она коснулась, безотносительно пола, возраста, социального положения.
Мы увидим вечность бытия, как и вечность любви, бег времени, ветер перемен, смену дня и ночи, землю и небо, солнце и облака, продукты человеческой деятельности: промышленные здания, улицы, дома, автомобили, церкви… Увидим людей, которых обожгла любовь…
Да еще как обожгла! Обожгла до потери рассудка, вознесла до небес и опустила до земли, принесла тяжкие муки и жажду творчества, болезнь, перед которой бессильна медицина, необузданную животную похоть… А земля продолжает вращаться, день и ночь, земля и небо, горы, солнце — всё вечно, как сама любовь. Человек не в состоянии понять любовь, как не в состоянии познать причину своего бытия. От бессилия познать эти вечные тайны остается только бежать, вопить, кричать…
Моё впечатление, что фильм задуман и снят на одном дыхании, в одном порыве творчества, чисто авторский. Этот фильм никаких других картин не напоминает, в том числе Пазолини, он неподражаемый и неповторимый. Коллективное творчество ничего подобного сотворить не может в принципе. Актеры вторичны. Герои немногословны.
Все второстепенные детали сюжета выброшены, поскольку к идее фильма никакого отношения не имеют. На банальные вопросы ответа не будет. Все лишнее из каждой сцены и из каждого кадра убрано. Увидим от черно-белых кадров до ярких и цветных. Несмотря на неординарность выразительных средств, в фильме нет ничего надуманного, все логично, уместно, объяснимо, каким бы «сумасшедшим» кадр или сцена не казались.
Музыкальное оформление просто бесподобно! Чередование каких-то абстрактных музыкальных фрагментов Морриконе с божественным Реквиемом Моцарта — безжалостно бьет и бьет в хорошем смысле на сознание зрителя.
Думаю, что фильм опередил свое время, возможно, что и наше. Смотрится очень современно, несмотря на его почтенный возраст — 38 лет! А ведь это треть периода существования кинематографа, как искусства. С уверенностью можно сказать, что в 1968 году в нашей стране этот фильм мало бы кто понял. Те, кого не оставил равнодушным фильм «Горбатая гора», поймут и полюбят «Теорему», однозначно.
Всем, всем, всем смотреть! Подчиниться на полтора часа фильму, отдаться воле фантазии великого мастера Пазолини!
Понимая, что фильм этот считается культовым, к сожалению, не могу прочувствовать его. Лично мне он ничего не дал. Это произведение искусства какое-то холодное, отстраненное, не вызывающее сильных эмоций. Пытаясь понять смысл, я блуждаю где-то в темном лесу с завязанными глазами. Возможно, «Теорема» расчитана на зрелую личность, а не на молодого и неопытного во всех отношениях зрителя, каким являюсь я.
На середине мне хотелось махнуть на все рукой и не досматривать, но т. к. я смотрела фильм по ТК «Культура» в «Культ-кино» с Кириллом Разлоговым и очень люблю эту передачу, не могла этого сделать. И к концу (О, чудо!), хотя бы начали вырисовываться общие очертания и более понятны какие-то скрытые послания режиссера.
Ставить оценку такому фильму, как мне кажется, я не имею права.
Среди элитарного кино, творчество Пазолини, несомненно занимает одно из первых мест. Гениальный провокатор Апеннинского полуострова, способный взбудоражить общественность простыми намеками на атеизм, богохульство и религиозность, благопристойность и распутность, в 1968 году он представляет миру Теорему. Что скрывается за этим словом с большой буквы неизвестно, пожалуй, никому, ну, кроме того, что это название фильма. «Теорема» — механически это то, что мы может трактовать, как нам вздумается, идти в любую сторону как в пустыне. Позволено все в попытке ее доказать. Только вот в чем и загадка одной из лучших работ Пазолини. Что в ней разгадывать.
Конечно, находятся индивидуумы, считающие «Теорему» унылой, я же утверждаю, что это ошибочное суждение. Более герметизированного и завораживающего фильма трудно сыскать. Можно его не понять, можно даже не пытаться его понять, все равно после оглушающего крика человека в пустыне, останется ощущение, что ты посмотрел нечто гениальное. Но порой трудно объяснить, в чем заключается гениальность.
С первого взгляда составляющие фильма ясны и затруднений не вызывают. Есть семья, которую называют прямым текстом буржуазной, есть таинственный гость, нарушающий покой и сон семьи. После ухода гостя, наступает деградация, кто во что горазд. Существует также множество более мелких условий, сюжетных ответвлений для каждого персонажа, но ясности в Теорему это не внесет. Причем осознание грандиозной загадки возникает в конце фильма, когда вроде бы все понял и ничего от тебя не утаили, но в остатке ощущение чего-то более величественного и непостижимого.
Пазолини играет со зрителем множеством контекстных ссылок на Евангелие. Его образ — это пустыня, преследующий героев на протяжении всего фильма. И посетитель, которого играет Теренс Стэмп, словно в пустыню уводит членов миланской семьи, скрывая за маской ангела что-то зловещее. Кажется, словно бес вышел из недр ада, чтобы покарать из грехи, и что у них за грехи, можно даже не выяснять. Они — буржуазия, что для «левого» Пазолини равнозначно первородному падению. Гость искушает их ртутными томными глазами и печальным образом, возбуждая сексуальное желание и желание самопознания. Все что имело значение раньше, превращается в ничто. Деньги, работа, амбиции таланты и устоявшийся уклад будут разрушены до основания, каждый взглянет внутрь себя, в поисках истины и мотива жить. Гостя называют ангелом и смыслом жизни, но соблазняя их и греша с ними, разве герой не дает им понять, что ведет их в никуда. По мне, так тут действительно уместно сравнение с грехопадением Адама и Евы, после которого обратного пути в рай нет. Но вот здесь то и загадка, герои не жили в раю, в метафизическом понимании. Богатая семья теряется все. И если достаток и обирательство рабочих — это рай, то всем необходим был этот толчок, воспользоваться которым смогла лишь служанка, превратившись в святую с крапивными волосами, левитирующую и исцеляющую. Разве можно стать святой, переспав с бесом. Кажется, что никто так и не определился за 42 года, ангел ли гость или бес, и есть ли в нем более глубокий смысл, чем катализатор распада.
Страшный и умный дух, дух самоуничтожения и небытия, — продолжает старик, — великий дух говорил с тобой в пустыне, и нам передано в книгах, что он будто бы «искушал» тебя. Так ли это? ("Братья Карамазовы»)
К сожалению, сам Пазолини уже не может рассказать доказательство Теоремы, посмеиваясь где-то там сверху. А может быть снизу, ведь не определился даже Ватикан, на протяжении многих лет то вознося атеиста Паозолини как великого христианского творца, то отдавая его под суд. Хотя, зрителей-христиан фильм явно не должен возбуждать. Я не христианин. Меня возбуждает. Мне интересно. Может быть однажды я увижу чуть больше в этом фильме, чем сейчас. Может быть, я был бы не против искушения. И, наверное, как и герои этого фильма, брожу по пустыне. Видимо, Бог так и не смог вывести народ оттуда, и от бессилия создал мираж этого мира. А таинственный гость, значит в этом случае бес, искусив и соблазнив, открыл героям глаза, и они узрели пустыню.
