Самуэль Бешентри снял фильм, который откровенно продолжает стиль Тарантино и Джармуша, те же самые бандиты, что в «Криминальном чтиве», та же манера съемки и черно-белый цвет, что в «Кофе и сигаретах»… Только теперь вместо кофе присутствует кафешка, где чизбургер называется «бургером от Ким Бэссинджер», а официантка еще вчера пыталась с пистолетом в руках совершить налет на эту самую кафешку…

Гангстеры в фильме все как на подбор вежливые невротики и самое жестокое, что они могут сделать это изобразить из руки в кармане пистолет…

Из фильма сильно выбивается новелла о двух певцах, решивших выяснить в туалете кто из них круче и кто у кого украл песню, а кто увел девушку… Вероятно по мысли авторов фильма они есть единственные настоящие гангстеры… но воспринимать их всерьез как то не получается… как и фильм не удается воспринимать всерьез, но зато после его просмотра остается ощущение легкости… Чего еще можно требовать от комедии?

Этот фильм не поражает тебя особой операторской работой, здесь нет уникальных диалогов, мораль этой истории проста. Но несмотря на все это ты смотришь и веришь им всем, что можно так жить — приходя и уходя в неизвестность, решая проблемы, казалось бы самым простым способом.

И после остается ощущение, что ты всю жизнь был чем-то неизлечимо болен — и это была нормальность. Ты был до невозможности нормален, практически как каждый швед. А теперь у тебя открылись глаза, выросли крылья.

После такого кино самое сложное — сохранить в себе это чувство, что ты все можешь и никто и ничто не заставит тебя быть как все…

Это было самое обычное кафе с ничем не выделяющейся вывеской, четырьмя стенами, высокой крышей, стеклянными окнами и дверью, а также лестницей слева от входа. Все эти элементы здания я уже успел выучить наизусть, уставившись на них из своей тесной машины с цифрой «17» на двери. Самый обычный жаркий летний день создавал в паре с закрытыми стеклами невыносимую пытку. На моей голове был чулок, мне было невыносимо душно, и я плохо себя чувствовал. Я настроился, сделал выдох, и вышел из машины.

Сквозь чулок проходило мало воздуха, тяжело дыша, я закрыл дверь автомобиля, и, выпрямившись, пошел прямо. Моя походка была как никогда уверенной, я чувствовал себя как рыба в воде, наверное каждый кто идет на дело чувствует себя примерно так же. Я шел прямо к входной двери кафе, когда через этот чертов чулок я не разглядел находившийся на моем пути столб. От неожиданного контакта столба с головой я упал, а когда поднялся, моя уверенность покинула меня, вернув мое сознание на линию старта, и я вернулся в машину.

Сняв этот гребаный чулок, я вышел из машины, хлопнул дверью, но тут вспомнил, что в машине остались ключи. Тщательно подергав ручку двери, тем самым развеяв все сомнения относительно возможности забраться обратно, я пришел к выводу не сбиваться с поставленной цели, и пошел прямиком на кафе, минуя злополучный столб.

Из колонок раздавалась Casseys Last Ride, когда на экране появилось странное определение того, что Дрю Берримор ассоциируется в этом месте с гамбургером, я открыл дверь, оценил безлюдность заведения, засунул в карман руку, выпрямил её, имитируя пистолет в кармане, и остановился в метре от серьезного типа по той стороне барной стойки, молча направив свое псевдооружие прямо на него. «Я сейчас вернусь» — сказал тот кому-то в другой конец стойки бара, и направился к выходу, не обращая на меня внимания.

Я застыл в недоумении, но дороги обратно не было, и я сделал несколько неуверенных шагов в сторону девушки, протирающей бокалы. Молча заняв аналогичную позу с прицелом на свою новую жертву, я понял что меня снова не замечают, и решил идти на контакт первым. «Извините» — произнес я. «Мадемуазель, простите меня…» — повторил я. «Минутку пожалуйста» — так же вежливо ответила она мне, от чего мне стало как-то неуютно, и я аккуратно посмотрел по сторонам. Нужно было что-то срочно менять в сложившейся ситуации, и я решил пока что сходить в туалет.

Отрепетировав перед зеркалом стойку грабителя, я помыл руки, и, выйдя с туалета, увидел посетителей за столиком. Они немного обескуражили меня, но я решил идти до конца — ведь я всегда хотел стать гангстером.

Девушка оказалась очень даже милой особой. «Здравствуйте, чем могу Вам помочь?» — посмотрела она на меня многозначным взглядом, словно не замечая угрозы в моем кармане, и где-то в глубине подсознания у меня что-то переключилось. Я не смог сделать ничего большего, чем попросить чашечку кофе. Чуть позже я просто остался работать в этом кафе поваром. Наверное, я просто неудачник, про которого кто-то решил снять кино.

Да и не только про меня. Чего стоят еще два оболтуса, похитившие девченку из богатой семьи, которая и без их помощи старается покончить жизнь самоубийством. А то, чем в этом кафе заканчивается дружба двух старых друзей-музыкантов, не сравнится ни с одним ограблением. И ещё эти пять дедушек за столом — они когда-то тоже мечтали о том же, о чем и я. Но времена меняются, и на месте их убежища, куда они решили вернуться на склоне лет, оказывается это странное кафе, в котором происходят все эти ироничные ухмылки судьбы.

И ничего в этот фильм больше добавлять не нужно — все сложное и так снято предельно просто и смешно сквозь вкус кофе и дым сигарет. Точно так же как в жизни, которая издевательски насмешливо подсовывает нам свои авантюрные эпизоды, в которых всегда кто-то обязательно оказывается на месте горе-героев. Но главное не в задаче избежать этой роли, а в том чтобы с улыбкой воспринимать все свои неудачи и промахи, уметь смеяться над собой, своими поступками, и не выглядеть при этом идиотами.

У лукоморья монохромный дуб в виде придорожной закусочной, на дубе том симпатичные аутсайдеры с мелкоуголовными наклонностями говорят за жизнь; там ретро дух, там Квентин Джармуш и Джим Тарантино пикируются незамысловатым трепом и выпендрежной эстетикой; а истории смешиваются кентаврами в Бородино. Печальный грабитель-недотепа идет на дело, вооружившись каратэ в кармане куртки, дело оборачивается знакомством с приятной официанткой не без странностей, знакомство приводит к душераздирающему финальному новаторству с миграцией в никуда. Интеллигентные мужчины, по-бусловски полагающие такую жизнь достаточным основанием для совершения противоправных действий, киднеппят девушку-суицидницу, возвращая ей вкус к жизни птичкой и фигурным катанием. Пожилые музыканты встречаются за справлением естественной нужды, вспоминают былое и хитрят, отсвечивая никотином, кофеином и играми стариков. Бывалые гангстеры самых честных правил похищают товарища, что не в шутку занемог; заслуженные ветераны отжигают адским огнем, Жан Рошфор истошно кричит, табор уходит в небо.

Асфальт современности прорастает трогательным сорняком девяностых, и это та еще игра с болваном — прибаутки по мотивам Боба Марли и бургеров, плюшевые слоны, полосатые колготки, Пачино на стене. Богатым детям — большие игрушки, крестьянам — землю, рабочим — заводы, уходящей фактуре — аутентичное исполнение. Подумывая о поваре, дивный французский комедиограф Беншетри расцвечивает бродячие сюжеты из жизни маленьких людей обязательным абсурдом и пижонскими цитатами. Плутовской оммаж пестрит вычурным сюром, среднезатейливыми киноманскими играми и тенью отца Гамлета; старая-добрая атмосфера старого-доброго нуара разбавляется комическими номерами; белое безмолвие статичных планов скрепляет разнородные новеллы степлером; а выхолощенная пустота кадра то и дело постреливает относительно эксцентричной болтовней. И это ироничное заигрывание с эпохой царя Гороха выглядит не развязным харрасментом, но обаятельным флиртом — вот стилизация под великих немых, вот бодрая фотосклейка, вот оптическая реприза.

Наш паровоз летит вперед непосредственной безделицей вплоть до четвертой новеллы из жизни сентиментальных гангстеров на пенсии; тут галльский модник оставляет свой бравый формализм, дополняя комедию безмерно выразительными глазами Роже Дюма. Здесь Беншетри выступает пушкинской Татьяной и пишет на деревню, американским независимым и досельным временам. Пишет пронзительно, оплакивая минувший век; выступая не фелибром гамбургеров, но написателем некрологов; sic transit gloria mundi, все дела. Все дела эти выходят поминальным актом, в котором лишнее отметается и остается суть: Рошфор рассказывает, как здорово писать на природе; фонтаны засохли, розы увяли; дурацкие забегаловки разбили прежнее хрустальными осколками; no country for old men, слишком много любви. Капли на лице, это просто дождь; добротный терракотовый гроб, покрытый блестящим лаком; за кадром бренькают грустное Саймон с Гарфанкелем; впрочем, это другое кино и другие похороны. Так нехитрая история стариков-разбойников разворачивается эпитафией; так Колумб полагал Южную Америку Восточной Азией, а Алдер Райт синтезировал лекарство от кашля. В глазах лошади мы большего размера, чем есть на самом деле, это и стало решающим фактором в процессе ее одомашнивания.

Тем не менее, кино это не без недостатков, и очевидная смекалка автора рождает некоторое количество горя; в итоге «Гангстеры» аляповаты a capillo usque ad ungues. Главы неравноценны, тональность кривится синусоидой; несколько мифические герои здорово напоминают лис-оборотней, тем самым двигая фильм в сторону Ляо-Чжай. Эксплуатируемый ломаный нарратив уже много лет как заюзан до состояния полной невменяемости; реализации серьезно не хватает хлорофилла; а лукавых подмигиваний так много, что немудрено заподозрить лицевой тик. Не говоря уже о том, что при всей любви автора к antiquo, де-факто он работает очень в духе родителей своей героини — держит дом престарелых, получает по пятьсот франков за старика. Да и вообще, так и хочется риторически вопросить космос, мол, Жора, старик, ну где, где ты был? Вечеринка отгремела, тому минула кошачья жизнь, тому утекли многие галлоны воды. Однако en masse все очень славно, мило и безукоризненно нежно; не картина, а облако в штанах. Уганду защищают ее насекомые, а местные экзерсисы надежно прикрыты ловкими дежавю, первостатейной традицией, ностальгическим киноязыком и флегматичным строем.

И, черт возьми, до чего же здесь все черно-белое!

- Можно пойти с вами?
- Но я иду в никуда.
- Не имеет значение.

Спасибо вам Самюэль Беншетри за то, что мне снились разноцветные сны. Я посмотрел это великолепия, прям перед сном, предполагая, что засну так его и не досмотрев, но оказалось всё иначе. Мало того, что с первых кадров мой смех прогнал сон со двора, он ещё и пригласил хорошее настроение, которое позвало внимание. Фильм замечательный. Он великолепен с первых до последних шагов. Его слушаешь, понимаешь, и мысленно разукрашиваешь, не замечая, что картинка чёрно белая. Истории, диалоги, персонажи являются главными красками и оттенками этой картины, которую художник, начинает рисовать с разных сторон, и в итоге доходит до центра, закрашивая последнее пустое место. Если бы фильм был цветным, он бы потерял всю свою индивидуальность, особенность и эстетику.

Это грустное, смешное и не по гангстерски милое творение, затрагивающее разные моменты человеческих отношений. Каждая история, это толстая корка из серьёзности и выдержки за которой скрываются настоящие чувства, и если бы корка не была столь прозрачной, всё выглядело бы не так абсурдно и иронично. Я остался доволен картиной. Для меня, этот фильм на много ярче того, что пестрит своим коммерческим пафосом на афишах и в журналах, заманивая исвоим сказочным бюджетом, и громкими именами. Мне нравится кино не для всех. Потому то всё чаще и чаще, я замечаю, что именно такое кино для меня.

10 из 10

Совершенно случайно начала смотреть, и сначала внимание привлекли диалоги, потом картины, потом я влюбилась в этот фильм. Вот, действительно, лег на душу. Некоторые кадры хочется остановить, распечатать и повесить на стенку, эти фразы хочется запомнить, этот фильм хочется пересмотреть.

Черно-белый, французский, совершенно не пафосный, спокойный и отрешенный, как кафе за городом, которое является осью сюжета.

Странная одинокая официантка. «Я не знала, умерли они или все еще спят»… старый больной человек, танатос, пистолет… как настоящий и взгляд, в котором только воспоминания, больше некуда спешить, нечего делать. «Ну что, найдем еще способ срубить бабла», я всегда мечтал стать гангстером…

Все что вы хотели узнать о гангстерах, но боялись спросить. Нет, конкретнее — все авантюрное, задуманное еще за школьной партой, забытое в студенческой горячке, найденное и спрятанное на стыке поколений, все то, что вы хотели провернуть самолично или в кругу друзей, но не смогли. Выцветшие стекла в лучах заходящего солнца, неожиданно даже для самих себя, вновь играют красками, преображая окружающий мир.

Содержание как всегда зиждется на дилемме «быть или не быть?», с единственной разницей, что в данном случае выражение употребляется в прошедшем времени.

Не был, но хочу. Жизненный опыт кажется бесполезной тратой нейронов, а семейные альбомы и домашнее видео не вызывают ностальгию в силу своего отсутствия. Все еще в песочнице, все еще играете ради удовольствия, но от безнадеги, не заглядывая ни на шаг вперед, даже понимая ошибочность такого подхода.

Все зло мира педантично собранное по крупицам в одну большую дьявольскую форму не в состоянии поколебать вашу уверенность. Вы просто не верите в существование такой материи. Всего лишь красивая метафора, дабы будоражить детское воображение. А перед глазами стоит отчаянно притягательный образ бесстрастного, смертельно опасного, обоснованно самоуверенного разбойника в его самом меланхоличном воплощении. Терять нечего, почему бы не рискнуть.

Когда-то был, мечтаю повторить. Словами героя Достоевского — «Что мне теперь ваши законы? К чему мне ваши обычаи, ваша жизнь, ваше государство, ваша вера? Пусть судит меня ваш судья, пусть приведут меня в суд, в ваш гласный суд, и я скажу, что я не признаю ничего.»

Встаешь, подходишь к зеркалу, видишь в нем только морщины. Выходишь на улицу и уже с порога чувствуешь себя заблудившимся. Открываешь записную книжку, просматриваешь номера друзей и вспоминаешь кто из них еще не лежит в больнице и может составить тебе компанию. Под оглушительный рев многоцилиндровых двигателей проходишь метров сто и, немного отдышавшись, с праведным гневом переходящим в тихое отчаяние восклицаешь про себя, — «Когда я перестал быть частью этого мира?» В ответ звучит лишь простенькая мелодия пейджера говорящая о том, что пора принять очередную взвесь стимулирующих таблеток и витаминов. Терять нечего, почему бы не рискнуть.

8 из 10