Сюжет картины построен вокруг борьбы за одну из высот на границе бывшего СССР. Время действия — 1944 год. Переломный момент в освобождении территории Советского Союза от фашистов. В полк прибывает пополнение. Кадровый офицер и бывший уголовник, чемпионка по стрельбе и военный переводчик — Война свела их всех на безымянной высоте.
Здесь, в белорусских лесах, одна начнет дуэль с немецким снайпером, другой поведет на смерть роту разведчиков, но прежде они встретят любовь, но для многих эти горькие дни навсегда останутся самыми счастливыми в жизни.
Закадычный дружок еще не остыл, а наш придурковатый герой уже весело скачет на одной ножке, как ребенок, которому купили мороженое. Чадов постоянно стесняется своей глупой роли и одним глазом косит на камеру. А о его псевдоухарских и псевдозалихватских телодвижениях можно говорить только со словарем Баркова. При таких дарованиях я бы ему и роль запасного колеса на полуторке не доверил. Очередная недотыкомка.
Глупую бабу с лицом из доломита, склонную впадать в мистический транс, говорить загадками, являться из темноты, стрелять, не целясь, и тут же делать зарубку, не удостоверившись в гибели противника, нам выдают за первоклассного снайпера. Мерси-с.
Особист с оловянными глазами, прямиком из Зомбиленда. Живой труп, поедающий щитовидные железы и глазные яблоки русских солдат и мирных жителей, имевших несчастье встретиться ему на пути. Комментарии излишни — разве можно без него?!
А старшину разведчиков достаточно переодеть в спортивный костюм и домашние тапочки и посадить на нары, ничего не меняя в его поведении и интонациях, и вор в законе для следующего сериала (уже детективного) — готов. Удобно.
Работа оператора более действует на вестибулярный аппарат и перистальтику, чем на восприятие сюжета. Какие-то качелеобразные движения и неожиданные акценты на затылке или дверной ручке угнетают своей бессмысленностью.
О бездне допущенных нелепостей и недостоверностей даже не хочу говорить. Такие изделия этого не стоят. Можно лишь гадать, где режиссеры берут своих военных консультантов. В женской консультации?
Ставить батальные сцены, похоже, приглашали Аллу Духову. Она согласилась и себе не изменила.
Когда я пытаюсь представить себе духовных калек, которые снимали и снимают современные российские фильмы и сериалы о ВОВ, мне вспоминается Передонов из романа Федора Сологуба «Мелкий бес», с его внутренним убожеством и рожденной его больным воображением недотыкомкой. Создается впечатление, что Передонов, состряпав очередное изделие о ВОВ, передает рецепт приготовления своему приятелю — тоже Передонову, с напутствием: «Рецепта придерживайся, но и ни в чем себя не стесняй. Участники тех событий гниют в земле, а мертвые сраму не имут». Рецепт прост.
«Возьмите немного рекомендованных союзом кинематографистов ругательств, парочку бывших зэков или священнослужителей — по вкусу, особиста с оловянными глазами, либо трусливого и злобного комиссара, от одной до трех девиц с трогательными косицами, горстку никому не подчиняющихся охотников за скальпами, у которых сразу находится таинственный и высокий покровитель из сверхспецсекреткомитета, едва какая-нибудь штабная крыса пытается распространить на них действие воинского устава, десяток полинявших воспоминаний из мирной жизни, перемешайте и щедро посыпьте все этого нательными крестиками. Блюдо готово». Помня напутствие, каждый Передонов старается разнообразить эти помои собственным убожеством и недотыкомками.
Все побудительные причины своих героев, как положительных, так и отрицательных Передоновы черпают из выгребной ямы своей души. В основе поступка всегда лежит личная выгода. Ни слова о Родине. Если герой и воюет, то только потому, что у него на глазах фашисты убили его невесту. Месть — Передонову это понятно. «За что же воевали сибиряки?», — вдруг вспомнит Передонов и испугается. «Маловероятно, что кто-то из их родни, проживающей в Сибири, был застрелен или замучен гитлеровцами у них на глазах». «Боялись, сукины дети», — осенит Передонова и он гадко улыбнется. «Из-под палки воевали. Конечно, попробуй, откажи особисту с такими-то глазищами». Если же и появляется в его фильме какой-нибудь лейтенантик или комиссар, произносящий патриотические речи — «Карьерист, или сумасшедший», — заключает Передонов. Карьеристу он завидует, а сумасшедшего побаивается — вдруг укусит. Ковбой Передонову тоже понятен, и по настроению минуты он тоже может поместить его в свою стряпню. Ковбои никогда не погибают и есть, наверное, какое-то еще неведомое Передонову сладострастие в том, чтобы резать глотки безнаказанно. «Да и бабы таких любят», — довершает Передонов. Выгода опять налицо.
Русский же солдат, воспетый еще Львом Толстым, пугает Передонова своей непонятностью и циклопическими, в сравнении с его истуканами, размерами. Любовь к Родине, героизм, самопожертвование, требования совести и наконец, подмеченное в нашем солдате великими русскими писателями, крепкое и здоровое отношение к освободительной войне — отношение ремесленника, старающегося сделать добротно важную и необходимую людям работу. Где здесь личная выгода? Все эти вещи кажутся Передонову каким-то злым колдовством. «Чур, меня!», — в страхе восклицает он. В ответ Передонов с восторгом принимает настойчиво продвигаемый с Запада образ советского солдата, победившего в Великой Отечественной Войне — образ забитого, полуграмотного существа, которого спереди жали немцы, а сзади свои. Сзади жали сильнее, и советские солдаты, обезумев от страха и боли, с ревом и налитыми кровью глазами, как гонимое оводами и кнутами стадо, бросились в ту сторону, где нажимали слабее — в сторону цивилизованных немцев — смяли их, затоптали и так, не останавливаясь, добежали до Берлина. Такой солдат ему понятен. «Иной раз так прижмут — через игольное ушко пролезешь», — вздыхает Передонов. Неискушенный зритель, посмотрев стряпню Передонова, недоумевает — как это сборище недоумков могло победить практичных и аккуратных немцев? «Не иначе, свои поджимали», — вынужден он согласиться с Передоновым.
