Фильм — чистая экзистенция. Смотря его, я растворялась не только в его синеве, в его дожде и ручье, в сумраке пустого дома, в бесконечности дороги — я растворялась в себе.

Мудрость фильма — в вековой мудрости мира. Есть Он, Она и дети. Есть дом вне времени, есть церковь, чьим праобразом является древний храм, и есть мир — удивительно живой и полный, и настолько же пустой и равнодушный. Мы не знаем ничего лишнего о героях, ничего, что могло бы помешать выявить их экзистенцию, что могло бы поставить в рамки, поскольку и герои — так же образы мира. О деятельности Алекса и Марка мы знаем ровно столько, что бы суметь сотавить определенное мнение о внешней сути их характеров. Мы не должны знать ничего, что накрепко привязывало бы их к грубости материального мира(увлечения Марка, наоборот, средство сбежать от самого себя, и в этом трагедия). Главные герои предстают перед нами вне социальных рамок, без материальных привязанностей, потому что все это было бы преступлением против собственной сущности.

Фильм — это образ, образ мира. И именно поэтому нам не нужно знать ни место, ни время происходящего, поскольку все происходящее в нем — вне времени и места. Фильм настолько же прост и сложен, насколько простым и сложным может быть этот мир для нашего понимания. В нем есть только то, что дано нам от начала начал — и ничего более.

Фильм был страшен для меня. Я задала и теперь задаю себе один простой вопрос — кто я и кем буду вне места и времени, без своей национальной принадлежности или, вернее, гордости за ее культуру, без социальных благ, без достижений в учебе, без того, что мне сейчас кажется дороже жизни и чего я страшно боюсь лишится. Кто я, когда остается моя чистая сущность и экзистенция и будет ли исходить от меня свет. Способны ли мои близкие будут принять меня тогда?Фильм и об этом. Что я могу дать этому миру, оставаясь с ним наедине, поглощаемая его полнотой и есть ли мне, что дать ему?(слова Веры о детях здесь ключевые). Алекс(человек) нашел, в конце-концов, ответ на этот вопрос, найдем и мы.

P.S. Я не могу и не хочу ставить фильму оценку. Он — вне оценок.

Как истинная женщина может быть эротичной, не оголяя «нужные» места, так истинный режиссер может достучаться до зрителя, не спекулируя эмоциями.

Этот фильм редкий случай истории своими словами со скупой мужской слезой. На первый взгляд история эта кажется затянутой, но если приглядеться — это тонко пойманная атмосфера одиночества, которую иначе и передать невозможно. Два с половиной часа — много? Иным не хватает двух с половиной десятилетий, чтобы понять…

Многие задаются вопросом, почему же героиня Марии Бонневи поступила так? Может быть в фильме случилось так только для того, чтобы так не случилось в чьей-то жизни…

«Изгнание» как красиво оформленный сборник цитат, когда либо используемых в кино. Он со вкусом обряжен в привлекательный переплёт, выдержанный и немного аскетичный. В нём Вы найдёте главы навеянные Тарковским, иллюстрации репринтным способом снятые с «Красной пустыни» Антониони, совсем немного Бресона и Бергмана. Этот сборник «для ценителей избранного» прекрасен и целомудренно холоден своим безграничным и иллюзорным всезнанием. И это становиться его главным достоинством и высшим недостатком.

Звягинцев выбрал форму нащупанную им ещё в «Возвращении», он взял обещающее величие шедевров клише, а процесс шлифовки, откалывания всего не нужного, поиск абсолюта, это и есть «Изгнание». Фильм который целостен и выверен, чья выхолощенная реальность самоидентична — она «есть», а те кто её населяют безлики, они вписаны в эту реальность, мастерки слиты с ней, адаптированный к промышленным кварталам и пустым домам с кожаными диванами и старыми телефонами. Вмонтированы в идеальный фон, в котором голубое платье героини и облупившаяся лазурная краска на решетках железной кровати, это уже не просто цветовое совпадение, это — ансамбль.

Ни одного из героев «Изгнания» нельзя вычленить из контекста звягинцевской реальности, фильм заканчивается и заканчиваются Они. Исчезают застрявшие в своём персональном «небытие». Это не рай, не чистилище, это — пустота. Пустота без грусти, без мыслей, хорошо склеенное «ничто».

Кажется, что кроме сценарных реплик ни у кого в фильме нет посторонних мыслей, нет жизни, дыхания. Живы те кто смотрит в это окно вырезанное Звягинцевым на плоскости экрана, а Они никогда и не были реальны, Они даже не марионетки, волшебным образом оживающие в руках мастера, они «ничто» в безвоздушном уголке незаконченного или ещё не созданного мира. Александр и Вера бездушны, и из-за этого обделенного неимения начинают тянуть жизнь из зрителя следящего за их безрадостным чуждым живым существованием.

Создается стойкое впечатление, что захваченная и удержанная Звягинцевым на киноплёнке действительность единственная и подлинная, что у героев кроме этих дней в голом от беспредметной тоски мире не было ни прошлого, а будущее до скуки не возможно, что вся их жизнь скупое проигрывание бесконечных истин. Режиссёр рисует не быт героев, а их «бытие» сотканное из аллюзий и немотивированных действий. Люди не имеющие подобия людей, существа красиво обрисованные сценарной мотивацией ничегонеделанья имитируют чувства в рамках декоративно сложносочиненной реальности.

У «Изгнание» есть одно большое преимущество, намёки на религиозный гуманизм и всепрощение не смотрятся в нём заигрыванием с Богом. Звягинцев отсылает зрителя как опытный иезуит к тем местам в Библии, который даже не верующий интуитивно чувствует. Он оставляет знаки, обещая, что если их собрать то откроется скрытое, погребённое под молчаливым сосредоточением прозрение. Мученические имена героев — Вера, Марк, если и скромный намёк, то Ева — прямая отсылка к ветхозаветной прародительнице. Пазлы с репродукцией «Благовещения», собираемые кроткими «не от мира сего» детьми, где составленные по отдельности Гавриил и Мария, так и не хотели складываться в единую картину продолжая пустовать серым картоном. Пилатовское «умывание рук» Веры, после того как всё уже решено за неё, а значит и вина лежит на ком-то другом. Источник пересохший, но на памяти отца когда-то текший под их родовой без всякой национальности дом. Церковь закрытая, со снятым колоколом — людей в здешних краях мало, священник перебрался в другую паству. Маленький ослик, ёще немного подрасти и начнутся бесконечные монотонные гиблые дни. Такова жизнь, Бальтазар!

Люди как после райского изгнания, беззастенчиво причиняют боль не думая, что всепрощения не будет, не будет ничего, и если побежать быстрее мимо мелькающих деревьев в маленьком лесу близь одинокого дома, или проехать чуть дальше по пустой городской дороге, то непременно упрешься в фанерный горизонт, так похожий на настоящий.

Закольцованность действия — это проклятие, древнее как сама жизнь. Герои будут проживать эти несколько дней в конце лета снова и снова, попадая в ловушку созданную эстетом Звягинцевым. Они не выберутся из этой временной петли, так и останутся «вещами» в себе.

Звягинцев нашел свой стиль, он безоговорочно принял язык философской притчи, её сублимированную, архитипическую действительность. Почувствовал её универсальные, все применимые составляющие. И если сартровская экзистенциальная «тошнота» не охватит Вас после такого, то значит всё поправимо.