Согласно Джеймсу Лайонсу, одним из рабочих названий фильма «Яд» было «H». Именно с этой буквы латинского алфавита начинаются оригинальные заглавия всех трёх новелл, составляющих картину: Hero, Horror, Homo.
29-летний американский независимый режиссёр Тодд Хейнс снял ещё в 1990 году фильм, где в определённом смысле предвосхитил кинематографические композиционные эксперименты и Квентина Тарантино («Криминальное чтиво»), и Джона Джоста («Инсценировка»), довольно прихотливо, рискованно и с явным вызовом чередуя три абсолютно самостоятельные новеллы. В первой из них, которая называется «Герой», он не без злорадства спародировал стиль документальных кинорасследований о маньяках-убийцах (преступником оказался семилетний мальчик, но после зверского убийства своего отца-негодяя будто бы вознёсся на небеса). «Ужас» — это история фанатичного ученого Грейвза (кстати, его фамилия означает «могилы»), который сам заразил себя проказой и превратился в угрозу для общества. Это поведано Хейнсом с немалой издёвкой по отношению к фантастическим сочинениям в литературе и кино, а чёрно-белое изображение дополнительно подчёркивает стилистическую перекличку с малобюджетными лентами 50-х годов. И, наконец, в третьем сюжете «Гомо» об узниках тюрьмы вольно пересказано скандальное произведение «Дневник вора» Жана Жене.(... читать всё)
Не обязательно быть героем, чтобы получать по шее. Вообще никем для этого быть не нужно. Для этого лучше вообще не быть. Слова словами, но именно они, длинной лестницей, ведут нас к поступкам, к их пониманию. Слова отравляют, но губят дела.
Три судьбы отрешенных. Три новеллы. Вырванные из контекста, они и внутри себя-то разбираются плохо, не говоря уже о том, как они это делают между собой.
Чем связаны люди? Чем связаны изгои? Жалким пребыванием на этой бренной планете? Анатомическим строением? Видеть снаружи легко. Заглядывать внутрь — другая история. Люди не копаются, даже не рыщут. Осязание спряталось за невозможностью видеть, а не смотреть.
Тодд Хейнс ужасный постановщик. Не режиссер — именно постановщик. У него корявые мизансцены; актеры, будто сбежавшие с детсадовского субботника; свадебный оператор и не менее напившийся осветитель; сценарист, перебивающийся то написанием чтива, то сценариев для ситкома; ребенок-монтажер, которому дали поиграть ножницы, и ничего лучше пленки он не нашел. Это клише, которые удавкой набрасываются на техническую часть, готовые задушить каждого из причастных к ней.
У Хейнса нет органичности на экране. Все свалено в одну кучу, в один котел. Хочешь — не хочешь, а переваривать надо. Первые пройдут мимо, прикрыв платочком нос, — дурно пахнет. Вторые посмотрят, потыкают палкой, да и уйдут, не увидев золото, которое они искали. Найдутся ли третьи? Те, которые в самой грязной канаве примутся искать недостающую часть пазла.
Это не вопрос сознательности. Но вопрос самопознания. Дебютанты куда чаще задают вопросы и пытаются на них ответить: неловко, неумело, иногда даже неправильно. Но стремление понять и быть понятым если не сильнее любого медведя, то уж точно достойно на существование и движение дальше.
Невероятно сложное для восприятия кино (час двадцать длились куда дольше номинального времени), с пронзительной откровенностью (рейтинг NC-17 не обещает счастливого семейного просмотра) и удивительным внутренним миром. Poison никогда не станет массовым кино. Его никогда не будут искренне любить и пересматривать. Кино-изгой, вынужденный быть отражением самого себя.
Я очень положительно отношусь к независимому кинематографу, но область эта спорная и обманчивая. Зачастую режиссёру достаточно только создать видимость «чего-то необычного», не утруждая себя повествованием как таковым, и все вокруг начинают кричать о гениальности. Между тем, задача кино — всё-таки расшевелить зрителя, а не пройти мимо него, скорчив непонятную рожу.
Фильм Тода Хейнса хоть и не является «модным артхаусом», но оставил именно такое впечатление. Три довольно скучных истории, три стиля съёмки, одна-единственная мысль на все полтора часа. Жизнь — это яд, который заражает постепенно от младенчества к старости. Ну вот как будто в Библии не написано… Тем не менее, режиссёр считает своим долгом прокричать это ещё раз и покопошиться в трёх разных возрастных вариациях. Делает он это скрупулёзно, однако наобум. Словно присев над перевёрнутым мусорным баком, он вытаскивает оттуда три продукта с разной степенью испорченности. Но продуктов осталось в баке ещё целая куча, а выбранные куски отнюдь не отражают общих закономерностей. Хейнс вообще предпочитает не вдаваться в мотивацию и не делать никаких выводов. Фильм его — простая иллюстрация со свободно заменяемыми картинками.
Смотреть это всё, к тому же, нисколько не интересно: я нажимала на паузу каждые десять-пятнадцать минут и уходила проветриться. Итого — не отравилась, но и не поела как следует. Послевкусие у фильма вообще никакое.
Ты в безопасности? Дом. Дома. Тюрьма. Линии сжимаются. Бледнеет трава. Чернеет небо. И разум поскакал прочь от бешеного сердца. Ты всё ещё здесь, в этом мире? Посмотри на руки, они живут своей жизнью, ужас сковывает тело, но руки продолжают хаотически двигаться. Как щупальца слепого правосудия. Выстрел! Ты в безопасности? Не бойся, мама придумает тебе крылья. А другие их подожгут в брезгливой усмешке. Кошмар! Линии сжимаются. Дотронься до вещей. Чувствуешь, как они владеют тобой, умоляя украсть их? Пусть орут взрослые, они такие наивные, воображают, что в этом мире человек — главный. Это мир вещей, дружище. Что люди? Они здесь для взаимного истребления, размножая вещи. Мир пухнет от вещей. Мир порабощён ими!
Здравствуйте. Представьте себе холодильник. В нём три полки. На верхней полке лежит целый, нетронутый сыр: невинный и неиспорченный. Он полёживает себе в ожидании, что произойдёт в будущем. Он является олицетворением чистоты. Здесь ещё возможно осмысление, обсуждение. Уютные домики, милые соседи, всё так цивилизованно. И сыр в сохранности. Сыр не знает, что скоро будет отравлен. Но с первым увиденным в его жизни ударом, первым познанием другого отравленного, в нём самом начнёт зарождаться яд. На средней полке — заплесневелый сыр, к которому никто не хочет прикасаться. Сыр отравлен. Когда он осознает это, он в панике попытается сбежать из удушливых стен холодильника. Он собирает остатки смысла, но паранойя то и дело разметает их, понуждая натыкаться на стороны равнодушные. Здесь нет матери, придумывающей ему крылья. Есть преданная женщина, но простая вера ничто в сравнении с материнской любовью. Она ломается и выводит наружу свой яд. Вера уступает животному страху. Рви когти, дружище. Линии сжимаются. Ты всё ещё в этом мире, но нуждается ли мир в тебе? На нижней полке — частично съеденный сыр, который уже без всякого чувства, лишь со скуки, тыкают ножом, терзают, мучают, зная, что бежать некуда, бежать смысла не имеет. Здесь не только сыр отравлен, всё вокруг отрава, и спасения нет. Оконченная жизнь продолжается: яд, яд, яд льётся, порождая дикий смех, укрывая эту дикость картинной цивилизацией из ранних воспоминаний о садах и соблазнительных вещах. Всё. Финиш. Остались только они. Отвергающие и отверженные. Одинокие.
Режиссёр Тодд Хейнс подобрал поразительное сочетание формы и содержания, бьющее по нервам настолько мощно, что, подобно героине Лоры Дерн из «Внутренней империи» Линча, в приступе отчаянном пистолет в руки берёшь и нажимаешь на спусковой крючок, превращая лицо ухмыляющееся в неразборчивые кровавые пятна. Но здесь нет хэппи-энда. Нет гармонии с собой. Нет финала. Это бесконечная история из ублюдочных событий. Сидя за просмотром ленты, ты в безопасности? Расстреливают в супермаркетах. Самолёты падают и взрывы в метро раздаются. Люди приходят и уходят, а вещи остаются. И остаётся всесильный яд. Ты кричишь в сотый раз: «Мама, придумай мне крылья!». Какие крылья, дружище? Ты же крокодил. И вообще, разве ты — сыр с верхней полки?
Сперва мы посмеиваемся, затем тонко иронизируем, но под конец, когда становится ясно, что всё отравлено вокруг, мы можем лишь медленно умирать, вспоминая, как отравлялся мир нами и другими на протяжении нашей жалкой жизни, порабощённой вещами.
Все ли зубы на месте? Ох, кажется один Хейнс вытащил. Зуб мудрости. И, правда, зачем он нам…
Мммму-ха-хах-ха! Я так и знала, что никто ничего не напишет о «Яде»
Если вы сейчас меня читаете, только одно: этот фильм — абсолютный шедевр.
Это не просто 3 новеллы, это три хитро-сплетённых, совершенно стилистически разных фильма. Слово «новеллы» всё безумно упрощает. Кажется, что эти три притчи о старушке, дровосеке и мальчике, одиноко живущих на берегу океана, одинаково отверженных обществом и проч, проч, проч, проч. Ничего подобного! Ничего! Нет никаких остро-социальных тем, нудного повествования, длинных планов, тем более старушек, дровосеков и одиноких мальчиков.
Я никогда не пересказываю содержание фильмов, но «Яд» незаслуженно всеми забыт, поэтому добавлю к цитате из книги.
1. Hero — вывернутое нутро Хейнса, чистейший свет его подсознания.
2. Horror — роскошная стилизация. Правда, абсолютно роскошная. Это такой скрупулезно воспроизведенный Хичкок
3. Homo — не просто гимн геям. Это лучшая экранизация (и постановка) Жене, тема гомосексуализма здесь абсолютно не вульгарна, очень тонкая и весь её трагизм буквально объясняется на пальцах.
В мире есть всего три фильма, которые я считаю шедеврами, и это — один из них. Тодд Хейнс — гений. И моя восторженность, поверьте, взросла не на пустом месте. Если вы сейчас стоите перед выбором «смотреть-не смотреть», смотрите непременно!
