Мишель Пуакар — настоящий прожигатель жизни, зарабатывающий на жизнь кражами дорогих машин. Он никогда не задумывается о последствиях своих криминальных выходок — просто живет, как хочет, ни на кого не рассчитывая, ни с кем не считаясь. Видимо, потому что молод и самонадеян.
Но однажды, по дороге в Париж, Мишель убивает полицейского: просто для того, чтобы избежать неприятных расспросов. Но с этой минуты в его жизни больше не будет ничего, кроме неприятностей.
Первая лента всего лишь 29-летнего Жан-Люка Годара стала программной не только для этого режиссёра, бывшего кинокритика, а также подлинным этапом для французской «новой волны» (не случайно, что в создании сценария принимал Франсуа Трюффо и художественным руководителем считался Клод Шаброль) и всего мирового кино, вобрав в себя кинематографические поиски и открытия на рубеже 50—60-х годов, причём сам Годар оказался родоначальником понятия «рваного монтажа». Фильм «На последнем дыхании» можно смело назвать вехой в общественном сознании той эпохи. Обычный криминальный сюжет (молодой вор, Мишель Пуакар, который занимается кражей автомобилей, случайно убивает полицейского, пытается скрыться, но его собственная возлюбленная, недавно встреченная юная журналистка-американка Патриция, выдаёт Мишеля полиции) явился для Годаpa поводом для создания произведения, выражающего квинтэссенцию времени.(... читать всё)
Иной раз я думаю, а что скажет о нас будущий историк? Для
характеристики современного человека ему будет достаточно одной фразы: «Он
блудил и читал газеты». (Альбер Камю «Падение», 1956)
«На последнем дыхании» Жан-Люка Годара — этапная лента мирового кинематографа. Будучи важнейшим событием Французской Новой волны, фильм вкупе с последующей деятельностью режиссера в 60-е оказал серьезное влияние на киноискусство, став объектом для многочисленных подражаний и цитирований.
В принципе, приблизительно такую пафосную и скупую информацию можно получить из статей кинокритиков и энциклопедических справочников. Но объективное зачастую является неважным для субъекта. Годар очень остроумно обрисовывает эту закономерность в диалоге своих персонажей о полотне известного французского импрессиониста.
- Тебе нравится?
- Неплохо.
- Это великий художник, Ренуар…
- Я же сказал — неплохо!
Можно долго говорить о том, чем важна эта картина для эволюции и революций киноистории, можно взяться за бесконечное перечисление режиссеров, обязанных дебюту Годара, и сколько угодно можно удивляться смелости новаторских приемов… Но мне куда интереснее объяснить, почему же «На последнем дыхании» так сильно нравится лично мне. Я посмотрел этот фильм впервые около года назад, с того момента пересматривал фильм четыре раза, и с каждым просмотром картина только прибавляла в яркости впечатлений. Но понимание того, каким же образом этот фильм так глубоко пробрался в мое существо, раз от разу ускользало от меня не хуже Джеймса Бонда, хитроумными уловками спасающегося от злодеев. И, наконец, я понял. Киношедевр Годара — уникальный сплав философских раздумий и беспричинных бунтарств. Эти две составляющие творения мастерски переплетены между собой: порой невозможно понять, где кончаются дурачества героев и начинается поток сознания автора. Иногда создается впечатление, что история, вырвавшись из-под контроля создателей, несется по ухабам обстоятельств сама по себе. И это впечатление отнюдь не случайно: сценарий картины писался утром перед съемками, а большинство диалогов — импровизации актеров в рамках обозначенного сюжета…
Итак, передо мной два мира картины «На последнем дыхании»: безудержный мир фатально-беспутных поступков главного героя, в котором, словно эхо, звучат социально-философские размышления режиссера, и мир Парижа. Сначала заглянем во второй.
1.«В Париже все хотят быть актерами. Участь зрителя никого не устраивает», — Жан Кокто
После первого просмотра фильма меня долго не покидало ощущение, что я полтора часа провел в Париже конца 50-х. Годар скажет в своем втором фильме «Маленький солдат»: «Фотография — это правда. Кино это правда 24 раза в секунду». Что ж, надо признать, его дебютная работа — редкий пример фиксации времени. Заполонившие улицы и проспекты машины, американские фильмы в кинотеатрах, Эйфелева башня, огни ночных улиц, газетные лотки, Триумфальная арка, кафе и магазины, из которых можно позвонить, а по тротуарам — спешащие и суетящиеся люди, много, много людей, тонущих в бесшабашной занятости французской столицы… На глаза попадаются плакаты цитируемых фильмов, вперемешку с сигналами автомобилей звучит Моцарт, на стенах комнаты — Пикассо и Ренуар… иногда в кадре мелькает обложка журнала «Cahiers du cinéma», из редакции которого вышли многие деятели Французской новой волны…
Черно-белая палитра кадра придает однородность всему в ленте: костюмам прохожих, машинам и фасадам зданий… В фильме будто документально запечатлен город, он един, целостен. Запечатлены и его жители; например, самого Годара зритель может разглядеть в одной из последних сцен фильма, притаившегося с газетой на заднем плане. А если попробовать погрузиться в ленту, можно полушутливо заявлять, что гулял по Парижу тех времен. И, может, мельком видел самого Мишеля Пуакара, о котором сейчас пойдет речь…
2.«Жизнь имеет в точности ту ценность, которой мы хотим ее наделить», — Ингмар Бергман
Смысловое ядро фильма похоже — бесформенный кусок глины, на который режиссер бросает луч света под разными углами; тени при этом получаются совершенно разными, неожиданными. И все для того, чтобы максимально выразительно рассказать о своем персонаже.
Своего героя Годар писал с послевоенной французской молодежи, где-то сгущая краски и утрируя, но все же оставаясь верным настроениям болезненной эпохи. Этим режиссер соглашается с Альбером Камю, чье высказывание я взял эпиграфом к отзыву. Действительно, жизнь Мишеля Пуакара — блуд, как в прямом, так и переносном смысле. Беспорядочность для него в порядке вещей. А чтение газет — жалкая попытка уследить за хаосом вокруг. А когда на первой полосе — его фотография под заголовком «Убийца!», газеты становятся способом гнаться и за самим собой. Но уж очень трудно — это не может полиция, с этим не справиться и Мишелю. События, разделяемые часами, сжимаются в мгновение. Он приносит смерть, секундой позже — видит ее со стороны. Рассказывает о воре — грабит сам. Смотрит на себя в зеркало — момент — собственное лицо скрывается за жестом подражания киношному герою. Истинные экзистенциальные ситуации проносятся перед глазами бешеным калейдоскопом, но нет времени ни на что, кроме насущного. А это сводится к одному — бежать, бежать, бежать. Перевести дух. Снова бежать. И все растраченные пограничные моменты, идеальные для самопознания, — лишь незаконченные вопросы «почему», остающиеся без ответов. Пустота.
Не подлежит сомнению, что столь безжалостный и вызывающий портрет может нарисовать лишь смелый и умный художник. И, скорее всего, отчаянный автор знал ответы на поставленные самим собой вопросы. Возможно, Годар считал смыслом жизни искусство — как способ оставить что-то после себя. Он говорит это словами придуманного американского писателя, на пресс-конференции которого участвует главная героиня: «Хочу стать бессмертным, а потом — умереть». Патриция, студентка из Америки, впадает в глубокую задумчивость после услышанного. А у нее есть шанс оставить след? Может, подарив своей жизнью жизнь новую?
Годар оставляет героиню растеряно моргать за большими стеклами темных очков и устремляется к Мишелю. У Пуакара нет духовных метаний и нравственных проблем, нет желания остановиться, задуматься. Или хотя бы подумать. Лишь в конце его настигает усталость. Но это — все та же пустота, точнее, опустошение. Возвращаясь к наследию философской мысли ХХ века, можно вспомнить другое изречение Камю: «Не быть любимым — это всего лишь неудача, не любить — вот несчастье». Был ли Мишель счастлив? Трудный вопрос… он любил, и до конца думал о Патриции. Но эти мысли приносили только печаль, которую он считал компромиссом, и, не соглашаясь с упомянутым Патрицией прозаиком Уильямом Фолкнером, выбирал между печалью и забвением последнее, правда, не придавая особенного значения словам. Но именно выбор человека, если верить экзистенциальной философии, определяет его судьбу. Осмысленный выбор или нет — неважно. А в забвении нет жизни: ни своей, ни оставленной за собой. Есть пустота. Опять эта пустота…
Не знаю почему, но фильмы Годара у меня ассоциируются с юношеством, точнее с порой студенчества и «На последнем дыхании» — не исключение.
Весь фильм — смесь из бесшабашного, безумного, влюбчивого молодого духа и едких мыслей о том, что всё происходящее вокруг неправильно и ведёт к неизбежному разрушению. Отношения мужчин и женщин в фильмах Годара всегда выглядели очень странно — ведь на экране мы привыкли видеть нечто более конкретное, прямое, а здесь в «Последнем дыхании» мы получаем спутанные, местами абсурдные, но такие чертовски реалистичные диалоги, которыми отличаются практически все фильмы этого режиссёра.
Сюжет здесь, по сути, является всего лишь дополнением к общей обстановке поэтичной (не поэтической) аскезы, которой подвержена французская «новая волна». Не могу с полной уверенностью сказать, что я понял этот фильм, но (да простят меня те, кто уверен, что Годар — псевдо-гений для псевдо-интеллектуалов) это кино, строящееся на совершенно иных принципах, нежели то, что мы привыкли видеть, и такое кино стоит смотреть.
Не ожидайте от этого фильма каких-то откровений или ответов на вопросы — этот фильм сам по себе — не дописанный вопрос: «Pourq…».
Сразу оговорюсь, я посмотрел один единственный фильм Годара и в творчестве его — полный дилетант, что позволяет мне смонтировать на одном дыхании фрагментарную рецензию, или ломаный отзыв, похожий на сам фильм.
Эксперименты редко получаются с первого раза. Экспериментальное — это в общем-то синоним непривлекательного. Вот и первый фильм 28-летнего Годара был снят и смонтирован на одном дыхании. Сами посудите — что может сделать столь молодое сознание? Кубрик в эти же годы снимает «Тропы славы», а вскоре приступает к «Спартаку» потому что он вундеркинд, аристократ в кино, а Годар, после того как зажиточные родители лишают его финансирования, вынужден порой «красть, чтобы купить кусок хлеба». Он изначально не предрасположен к гармоничному, свободному от противоречий кино. Первая картина уж точно по сусеку наскребена. Раз нет денег — будем снимать «интеллектуальное» кино.
Вся эта постмодернистская игра стилями, поэтический реализм, документальность съёмок на натуре и ручной камерой, фрагментарный монтаж, напоминающий порой структуру комиксов, неформальная, пошловатая и пустая как дыхание лексика наделяют фильм чрезвычайной активностью, которая навевает с первых же минут геморройное нетерпение, скуку, и, в конечном счёте, дремоту. Мне скажут, что, мол, этот молодой режиссёр был основателем «новой волны», нового способа, метода съёмки, нового, новизны, но господа, новое не всегда есть нечто позитивное, то, чем в принудительном порядке следует восторгаться.
Почему многие кинолюбители не находят ничего великого и ужасного в фильмах Хичкока? Да потому что всё то, что он открыл и впервые ввёл в кинематограф мало того, что давно эксплуатируется даже в самых низкопробных муви, но ещё и во много раз усовершенствовано и революционным путём преодолено. Эксперименты английского режиссёра стали рядовой нормой мирового кинематографа, в том числе и заклеймённого Болливуда. Хичкок сегодня пользуется спросом либо у специалистов, либо у любителей изысканных первоначал, ну ещё, конечно же, у лаканствующего Славоя Жижека.
К тому же вспоминается не совсем удачный пример из истории изобразительного искусства: художник позднего средневековья, а иные утверждают, что проторенессанса (треченто) Джотто ди Бондоне был революционером-новатором, который ввёл в скульптуру и живопись трёхмерное пространство, ставшее предвестием перспективы путём углубления, открытой художниками развитого ренессанса. У истоков мировых шедевров Возрождения, барокко, классицизма, романтизма стоит мало известный общественности флорентийский мастер, живший в 1266—1337 гг. (если Филиппе Брунеллески word распознаёт, то Джотто неизбежно подчёркивает красным). Да, его фигуры стали подвижными, композиции превратились в связный рассказ, персонажи в ярко охарактеризованные человеческие типы, традиционный золотой фон заменился пейзажем, впервые были изображены детали быта, но при этом вы вряд ли повесите его репродукции с треснутых досок на стену у себя в зале.
Отчасти по этой причине я не оставил «На последнем дыхании» висеть на моём винте, а отчасти потому, что не признаю псевдоавангарда, рождённого из самодовольного духа противоречия. Я имею в виду эпатажно-циничные «хоку» Годара типа — «Я снимаю фильмы ради времяпрепровождения», «нечего талдычить о своих чувствах по поводу фильмов. Фильмы не могут вызывать чувств. Они не женщины — их не поцелуешь», или «всё, что нужно для хорошей ленты, — это девушка и пистолет». Такие заявы простительны «юношескому» максимализму времён первого фильма, да и самому молодёжному духу времени 60-х, но ведь он козырял ими на протяжении всей жизни.
Аристократ Бертолуччи в «Последнем танго в Париже» аллегорично и ласково высмеял безумную наивность «новой волны» в образе Тома — молодого жениха главной героини и страстного поклонника Годара, который носился повсюду с камерой, дабы всё документировать и вскрывать «правду жизни». Он так этим увлёкся, что кажется не замечал ни того, что любимая ему изменяла, ни того, что вообще происходило вокруг.
Порой кажется, а зачастую так и есть, что т. н. «арт-хаус» был травматичной реакцией на Голливуд и ничего больше. Многие национальные режиссёры, взорвавшись альтернативой, успевали исчерпать себя в течение 5—10 лет, после чего по «пол века» топтались на месте (как В. Вендерс) или доходили до затворнического аскетизма (как Р. Брессон). Подобные режиссёры уникально монотонны в своём творчестве. Долго не веруя, но в конечном счёте признавая свой застой они уходят в театр, путешествуют, пишут кинокритику, стихи, пьесы, сценарии, а потом вдруг разрождаются более менее чем-то путным, что на самом деле создаёт иллюзию оттягивания конца. А если не разрождаются, то едут в ненавистный Голливуд и там пробуют снять хорошее, каноничное кино.
Идеальным просмотр картины бывает тогда, когда зритель ничего не знает о режиссере. Такая позиция создаёт «эффект объективности» и позволяет избегнуть «эффекта ожидания большего». В наших головах всегда сидит архетип АВТОРИТЕТА (кумира, идола, Тарковского), в соответствии с которым Годара нельзя обойти в пространстве кинематографическом точно так же, как С. Дали в пространстве полотна и красок. Они общепризнанны и к фильму «На последнем дыхании» я обязан подойти как к работе a priori интересной, и негативная критика в данном случае не уместна, богохульна, антицерковна. Что поделаешь — Годар хорошо пропиарен в элитарных кругах.
В фильме «Амадей» есть эпизод, где искромётный коротышка Моцарт забавляя публику своей акробатически-виртуозной игрой на клавесине, спрашивает — кого ему ещё сыграть. Ему кричат — «Генделя», а он — «скучно», «Глюка» — «а, не люблю», и тут загадочный человек в маске (Сальери) торжественно произносит — «Сальери», на что Моцарт ироничным тоном восклицает — «вот это вызов!» и начинает откровенно стебать манеру игры итальянца, после чего заканчивает проигрыш громким выпуском газов. Вот примерно в таких отношениях находятся Голливуд и арт-хаус. При этом достоинства последнего подобным отношением ни в коем случае не умоляются.
Возьмём к примеру фильм «Небо над Берлином» того же Вендерса — красивая, поэтическая, крылатая тягомотина, духовная трясина, философия из воска, невыносимая высокопарность. Почему? Потому что слишком субъективная, глубоко интимная, а посему мало кому понятная. Не каждому интересно — «грязное бельё автора» — по лукавому выражению Р. Барта. Одним словом — субъективное искусство для субъективных людей. И порой даже не знаешь, что больше раздражает — творческий или коммерческий эгоизм. Годар конечно же не Вендерс, но всё равно, после таких просмотров возникает свербящее желание вернутся к гармоничной стройности и законченности «Воздушной тюрьмы», «Мистера и миссис Смит» и «Блеска славы»!
Поклонники Георга Фридриха Генделя, Кристофа Виллибальда Глюка, Антонио Сальери, Робера Брессона, Вима Вендерса и Жан-Люка Годара — простите пожалуйста за варварское невежество! Не могу иначе!
Невероятный Жан-Люк Годар! В его фильмах настоящая жизнь, настоящие эмоции, настоящие проблемы послевоенного поколения. Протест против всего окружающего. Лозунг молодежи — «Запрещать запрещается», и скоро, в мае 1968 года, Париж накроет волна студенческих демонстраций. Фильмы Годара дают нам возможность изнутри посмотреть на обычную жизнь того потерянного поколения.
Пересказывать сюжет — бесполезно. Фильм просто надо смотреть и чувствовать. Главный герой этой картины — Мишель Пуаккар в исполнении Жан-Поля Бельмондо — живет «на последнем дыхании». Он не задумывается о будущем, не идет вперед, у него нет цели в жизни. Бельмондо захватывающе бесподобен — он не только потрясающе играет, он еще и превосходно сложен, очень привлекательный и вполне можно понять Патрисию (Джин Сиберг), которая не смогла устоять перед его обаянием. Хотя Патрисия довольно разумная и осторожная девушка, она же американка. И стрижка у нее замечательная.
Этот фильм интересен не только тем, что он стал громким дебютом Жан-Люка Годара, но еще и тем, что практически каждая современная французская (и не только) кинолента содержит отсылки к этому фильму (в большей степени, чем к другим годаровским лентам), многочисленные оммажи, а на кого-то стиль Годара оказал очевидное сильное влияние (на Квентина Тарантино, например). Режиссер гений, бесспорно. Такого тонкого понимания психологии героев надо еще поискать. И чем больше времени проходит, тем больше можно найти символов в этом совершенно шедевральном фильме.
В конце концов, это собственный выбор каждого из нас — погрязнуть в рутине или жить на последнем дыхании.
Мишель — ловкий мошенник, он живёт всякими аферами, погонями и неплохо в это преуспевает. Но такому образу жизни очень сильно мешают чувства. Но как говорится, сердцу не прикажешь, и именно эти самые чувства испытывает Мишель к Патрисии, молодой красивой девушке, которая живёт совершенно обычной жизнью. Патрисии совсем не по душе образ жизни Мишеля и не смотря, на большую любовь к нему, не уверена, что будет счастлива с ним.
Годар, снял лёгкую мелодрамку, но что он хотел сказать ею? Сама история неособо интересна, я думаю, что она и самому режиссёру не очень-то и нравится. Наверное, дело тут не в сюжете, возможно это первые шаги к кинореволюции. Годар известен своим отношением к американскому кино, и это проявлялось уже в 60-х.
Мне кажется, что фильм «На последнем дыхании», это начало борьбы с существовавшим тогда кино. Причём, Годар толком не знал что ему делать, не знал какими приёмами изменить кинематограф. Он применят рваный монтаж (по-моему до него такого не было), тем самым заставляя нас выходить из определённой атмосферы и входить в неё заново, в течение нескольких секунд. Он создаёт героя, который представляет собой и рубаху-парня, и в то же время и галантного человека. Он добивается расположения совершенно простой девушки, причём делает их диалог необычайно насыщенным для такого фильма.
Весь фильм Годар словно копается: «Чем бы ещё насытить кино», в конце концов, кульминация фильма — это издевательство над классическими сценами смерти.
Мне кажется, что в этом фильме Годар, пока ещё не смог раскрыть себя. Но фильм посмотреть, наверное, стоит.
Странноватое кино на черно-белой ленте с Жаном-Полем Бельмондо в главной роли. Фильм старый, и отсутствие титров, к сожалению, не позволило мне узнать точную дату его выхода. Здесь Бельмондо, еще не такой красивый и обаятельный, как в более поздних фильмах «Великолепный» или «Дэзире», играет легкомысленного преступника, убившего полицейского, а после совершающего мелкие халатные «проступки» один за другим
Откровенно говоря, просмотр картины не вызвал у меня особо положительные эмоции и после первого получаса стало скучно. Время от времени общую драматичность разбавляли смешные фрагменты и даже философские. Примером последнего послужил диалог:
- Что вы хотите достигнуть в жизни?
- Стать бессмертным и умереть.
Разобрать толком, смешной фильм или грустный сказать нельзя. Он обычен, как обычны и персонажи, и события, с ними происходящие. Отсутствует так называемый action, четкая жанровая направленность, да и снято все достаточно непрофессионально — судя по всему, работа низкобюджетная. «A bout de souffle» рассчитан скорее для одноразового просмотра и интересен лишь с исторической точки зрения. Посмотрим, изменится ли мое мнение позже.
78-летний актер поднялся на сцену зала «Дебюсси», чтобы получить почетную «Золотую пальмовую ветвь» из рук президента Каннского кинофестиваля Жиля Жакоба. Жан-Поль Бельмондо также стал героем документального фильма, который он посмотрел в зале вместе с чествовавшими его коллегами, зрителями и журналистами. (...)
Если почитаешь какие-нибудь исследования по этой теме или сам попробуешь раскопать всякую информацию о маньяках, то первое, на что ты обратишь внимание, - эти люди среди нас, они живут такой же, как мы, жизнью, и постепенно меняют наш мир. И ты с этим ничего не можешь поделать (...)
