Разорванные на клочки чужие фото — последние свидетельства человеческого существования на земле… Вначале лица стираются из памяти, потом исчезают сами носители памяти и остаются только черты на фотопленке — старые, выцветшие, пожелтевшие, забытые на пыльных полках… Когда то с ними обращались бережно, прикасались, проводили по рукой, пытались восстановить в памяти черты, разговаривали, проживали вместе жизни, уже тогда понимая, что их участь — тоже тлен. Говорят, что люди меняются, умнеют с каждым прожитым годом, наполняются мудростью и опытом, как сосуды молодым вином. Только вряд ли… Не опытом, а пеплом — сгоревших мечт и чувств, частицами души, чужим и своим. Монотонный ряд урн, наполненный пеплом пережитого — наверное, так, две Мировые войны, воцарения и падения тоталитарных режимов и прочие кровавые мясорубки 20 века, спустя, и может представлять себе суть человеческого бытия человек, родившийся где-то между Западом и Востоком. И сказку былью и не сделали, и прежние морально-религиозные императивы разрушены, и с буддийским спокойствием принимать страдания и смерть так не научились… Выжженная земля кругом, и мертвые хоронят своих мертвецов…

Кадры выщербленных, разорванных фотографий оживают подтекшей, мутной картинкой, лица искорежены, и копия плохая, и переводчик гнусавый, не поспевает за текстом. Кажется, что фильм снимали на горящей в киноаппарате пленке, которая рассыплется, если дотронешься рукой. Старое кино, старое, как будто давно умершее и пришедшее сидеть у кровати полоумным черно-белым призраком, тихо бормочущим, напоминая о том, когда то, еще недавно, а кажется, давно-давно, люди разумные жгли других разумных людей в печах крематориев. Люди разумные просто подсчитали, что это самое рациональное, до чего мог дойти человеческий разум за миллионы лет эволюции — они просто сгорают, нет больше нечего, и даже следа их. Хроника тотальной амнезии… Локации вполне реальные — столы, дома, семейные обеды, но все слишком пугающе, чтобы быть правдой. Косые «немецкоимпрессионисткие» ракурсы, взгляды исподлобья, водная толща кинобезумия — чистилище, а посреди вмерзший в лед Левиафан — удивительно похожий на Питера Лорре из «М значит убийца», глава пражского крематория, заведующий мертвыми душами и телами.

Странный швед Сведенборг, живший в стране развитого простестантизма, как известно, существование чистилища отрицавшего, описывал свою модель чистилища — не обычного католического, а такого, при котором, умерший человек не замечает, что он умер, а живет так, как жил. Только, так как Бог из-за первородного греха не может сам непосредственно вмешиваться в судьбу человека, с этого момента его направляют духи, не отличимые от живых людей, а ад и рай перемещаются внутрь человека и создаются помышлениями и намерениями. В этом плане, становится понятными и неслабая абсурдность происходящего, и сновидческая реальность фильма — когда в Прагу приходят немцы, в голове Сжигателя начинается настоящий кафкианский «процесс», с внутренними прокурорами, адвокатами, обеспечивающими становление нового миропорядка в отдельно взятой душе. События движутся от плохого к худшему, а даже самый наивный зритель лишается последнего оптимизма, понимая, что это все, увы, о человеке разумном. А хозяина Замка не видать — только дьявол, которого вдобавок изобретают сами же люди…

«Сжигателя трупов» мог снять только начавший свою карьеру во время «Пражской весны» Юрай Герц — человек из страны так называемого соцблока, где разъедающие социум язвы не назывались своими именами, не артикулировались, а загонялись внутрь и порождали фрустрации, которые потом вылезали в виде метафор и аллегорий. Видимо в таких условиях страхи носят экзистенциальный характер, существуют где-то на подкорке, чтобы превратится потом в чисто жанровое кино — хоррор. Хоррор, пугающий зрителя вовсе не ужасами — странными, продирающими до мозга костей кислотами, а жуть происходящего оттеняется почти клоунадной иронией и черным юмором, которые, как известно, лучшая анестезия от всего на свете. Реальные повседневные ужасы тоталитарного режима приобретают абрис мифа, притчи, «городской легенды», почти анекдота — мол «жил-был дяденька, который жег трупы и свою работу очень любил…» Герц не ставит вопроса, почему из добра и зла, человек выбирает именно зло, а заботливый папаша деградирует в чудовище — акценты там расставлены, но само построение фильма этого не предполагает. Автор просто фиксирует, тот факт, что наша цивилизация — зло. Вы не верите? Грязные мостовые, черная машина — «тогда мы идем к Вам!» И чья-то заплаканная вдова за спиной…