Посмотрев почти с десяток фильмов о Франкенштейне и его создании. могу сказать, что этот — довольно своеобразный.

Во-первых, события в нем начинаются в будущем, в 2031 году, в Америке. Знаменитый исследователь новейшего оружия Джо Дьюкеннен попадает в прошлое, в 1817, в Европу, где знакомится с доктором Франкенштейном. Затем к знакомствам добавляются лорд Байрон, поэт Перси Шелли и Мэри Гудвин, и конечно, создание Франкенштейна — Чудовище (Монстр).

Вот наконец-то здесь он реально страшный, грим такой, словно он Джиперс Криперс не меньше, почти Фредди Крюгер. Он кроваво убивает всех близких доктора, чтобы тот выполнил свое обещание и создал ему спутницу жизни. А тот не совсем сполна ума, видимо, потому что и не соглашается сначала, но и Монстра не убивает, а потом таки затевает повторный эксперимент… который снова приводит к прыжку во времени и пространстве.

Этот фильм получил слабые оценки, но по-моему, не намного хуже других. Разве что все как-то в кучу — и фантастические перемещения во времени, и кровавые убийства, и психология чудовища, и лазерное оружие. Терпимо для 90-х, в принципе, но пересматривать такое не станешь.

5 из 10

В году тысяча девятьсот девяностом от Рождества Христова король драйв-инов и классик B-movie Роджер Корман снял свой последний фильм — экранизацию одноименного романа Брайана Олдисса, кавалера Превосходнейшего ордена Британской Империи. Год спустя независимейшего из независимых номинировали на «Сатурн» за лучшую режиссуру, и даже там, в царстве фантастики, фэнтэзи и хорроров, Роджер не имел ни единого шанса в неравной битве со своими учениками Кэмероном и Демми, которые вышли из Кормана, как русская литература вышла из гоголевской «Шинели». Да, это был год триумфа судного дня и овечьего молчания, волчьих танцев, Тодда Хейнса и Никиты Михалкова. Год-палиндром, когда ушли великие Лин и Капри, а звезда Квентина Тарантино еще не озарила небосклон мессианским светом бессовестного постмодернизма. Наконец, это был год клинической смерти Югославии и окончательной смерти Советского Союза — наглядная иллюстрация того, что на Востоке называют сансарой. Старый мир уже умер, новый еще не родился, а в воздухе веяло реинкарнацией и бесконечностью.

И старик Корман лучше прочих понимал всю фермопильскую безнадежность своего резюмирующего маневра; спартанцы могут рассчитывать разве что на посмертные специальные премии — за достижения в карьере и вклад в кинематограф. А достижения были: попробуйте замутить картину о падении Римской империи, имея под рукой двух статистов и куст шалфея; попробуйте организовать американский прокат Трюффо и Бергмана. Вся штука в том, что автор «Магазинчика ужасов» любил кино, и кино отвечало ему взаимностью, за копейки и в чужих декорациях. И пусть результатами этой противоестественной страсти явились разве что безобразно уродливые карлики-бастарды — именно эти карлики предвосхитили «Диких ангелов», «Крестного отца» и прочую железобетонную жанровую классику. И пусть вас не обманывает незаслуженная режиссерская репутация одержимого золотым тельцом ремесленника — вполне очевидно, что любой человек, снимающий трехгрошевые трэш-оперы из жизни тварей с миллионом глаз есть великий подвижник. А коммерческую жилку запишем в достоинства — в конце концов, мы не коммунисты.

Но я заболтался, вернемся к повестке дня. Джо Дьюкеннен одноэтажной Америкой проживает в Лос-Анджелесе недалекого будущего и трудится доктором неясных наук на ниве оружейной промышленности. Детишки хоронят велосипед, лампочки мигают, что-то неизбежно взрывается, ученые разрушают молекулярную структуру крабов и изучают черные дыры, а всадник с копьем является deus ex nubes. Тут неведомые силы и засасывают нашего Джо в пространственно-временной континуум, принудительно изгоняя незадачливого бедолагу в Швейцарию начала девятнадцатого века. И первым встречным оказывается сквалыга-трактирщик, а вторым, натурально, сам Франкенштейн. Не тот, который монстр, а тот, который отец. Сын и святой дух тоже будут. Потом. Если захотите. Явление монстра народу сопровождается сентиментальным гоневом про одиночество, сентиментальное гонево про одиночество сопровождается жестким ультиматумом, лорд Байрон проповедует свободную любовь, а док выступает вольным адвокатом на общественных началах. Впрочем, очень быстро выясняется, что юрист из него, мягко говоря, неважный, потому он закрывает частную практику и устраивает Мэри Шелли техасский пикап на основе «эх, прокачу», выступая в богословской беседе разумным агностиком. Тем временем Франкенштейн кустарит требуемую чудовищем подругу методом лепки из чего было и окончательно съезжает с ума в направлении Канатчиковой дачи, а итогом вся честная компания скачет во времени прямиком в финал трагически античного происхождения.

Как вы уже, должно быть, поняли, «Франкенштейн освобожденный» являет собой кромешный мэшап необычайного для Кормана размаха, с крупными планами, неторопливыми монтажными склейками и бездиалоговыми отрывками эпической длительности. Очаровательно дурацким ретро плывет титр, стартовые бескрайние снега озвучиваются Эйнштейном и закадровым шумом калибра «метель», а содружество совы и душещипательной музыки обеспечивает устойчивый саспенс. На первый взгляд, ничего глупее и представить нельзя, второй взгляд только упрочивает это ощущение, третий же взгляд обнаруживает Джона Херта, милашку Бриджит Джейн и матерого Армандо Наннуцци, лучшего в мире одноглазого оператора. И картинка периодически стреляет мутными фокусами в духе Клузо, и заседание швейцарского суда проявляется этаким Люметом, и заявленный рейтинг R пробивается трогательной невинностью — всякая молния отсвечивает фиолетовым, а актерская игра сводится к ужимкам самого театрального толка. Par excellence эта старомодная манера выглядит вполне восхитительно, но хватает и проблем. Возьмите хотя бы ветхий киноязык, что разделывает кино на лоскуты отдельных эпизодов — вот фейерверк, вот испуганные детишки, вот монстр вырывает сердце у чувака, который слишком много свистел. Да и сценарий, по правде говоря, живо напоминает горяченный сон больного инсомнией, судорожно и сбивчиво черпающего грезы столовой ложкой: закроешь глаза — перед ними взрываются маски; смотришь на луну — она колеблется и качается; смотришь на руки-ноги — их крючит.

Прошло сто лет, и юный град, полнощных стран краса и диво, из тьмы лесов, из топи блат вознесся пышно, горделиво. Стена потрескалась, от желтой подводной лодки остались только ржавые обломки да молодящийся капитан весьма преклонных лет. Бокановскизация — одно из главнейших орудий общественной стабильности, чистота — залог благофордия, а нам остается только отхаркивать кровью в эту мутную полуфабрикатную водицу, воображая себя новыми луддитами. Нет, то, что Рубикон погиб сточной канавой — не страшно, будут новые реки, да и в дни своей славы Рубикон не особенно впечатлял величием. Но все равно обидно: это была, черт возьми, славная эпоха; это была, черт возьми, славная красная река. Впрочем, к чему плодить мрачняк? Здесь Родос, здесь и надобно прыгать, не забывая о том, что кровь Христа нередко имеет вкус прокисшего мерло. И наоборот — когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда. Ну а пока стихи не проросли, остается только констатировать положение дел: Тарантино уж давно не мессия, мир крепко завяз в болоте постпостмодерна, а старик Роджер по-прежнему продюссирует всякую ерунду про циклопов, оборотней и карнозавров. Ведь человек не для того создан, чтобы терпеть поражения — человека можно уничтожить, но его нельзя победить. И ни слова больше.