Снимать кино по памятникам античной литературы — занятие неблагодарное. Слишком уж далека от нас эпоха, в которую создавались эти культурные артефакты. Слишком различно мышление человека древнегреческой или древнеримской и современной цивилизаций. Так что, если и возьмется кто за тяжкое дело оживления замшелой классики, то в лучшем случае сделает обстоятельный энциклопедический обзор, как Кончаловский в своей «холлмарковской» «Одиссее». Ну, а большинство, так и вообще приближалось к античным сюжетам лишь для того, чтобы вывернуть их на новый лад с учетом многовековых достижений цивилизации. Часто — не без успеха, как те же Пазолини с фрейдистским «Царем Эдипом» или Феллини с «Сатириконом», иногда — довольно забавно, как Рубинчик в «Комедии о Лисистрате» или Юрий Кузьменко в «Дафнисе и Хлое», порой — беспомощно, как «Алькальд Эдип» Али Трианы, но почти всегда это было кино современное, использующее классические мотивы в своих собственных целях, но едва ли не полностью забывающее о первоисточнике. Упомянуть в этом ряду голливудскую «Трою» и подавно стало бы сущей нелепицей — она к античной культуре вообще никакого отношения не имеет.
А вот «Ифигения» Михалиса Какоянниса является чудесным исключением из правила, которое и позволило мне употребить в предыдущем абзаце слово «почти». А заодно и пофантазировать, что бы было, если бы древние греки умели снимать кино… Нет, масок и котурнов здесь нет, да и герои говорят на нормальном человеческом языке, без высокопарного гекзаметра — но и только. Во всем остальном — это высокий эпос, герои которого едва ли не равны богам. И в то же время — скрупулезная реконструкция Древнего Мира: как внешняя (предметы быта, оружие, одежда), так и внутренняя (мифологическое сознание персонажей). Конечно, пресловутая современность вторгается и сюда — хотя бы в слова Ифигении, пытающейся избегнуть страшной участи. Еврипид никак не мог сказать, что «лучше быть живым трусом, чем мертвым героем». Но ведь в конце концов героиня трагедии выбирает второе, преодолевая собственную минутную слабость. Кстати, финал истории, идентичный библейскому сюжету с жертвоприношением Авраама, Какояннис не показывает — тем самым в какой-то степени полемизируя с теми, кто видит в древнегеческой мифологии сходство с мифологией христианской. Но это уже предмет долгого и сложного культурологического и религиоведческого разбирательства, которое лучше оставить профессионалам.
Остальным же останется наблюдать за торжеством древнегреческого мифа и классической трагедии, в финале которой зритель просто обязан испытать моральный и эстетический катарсис. В конце концов, если верить Ницше и его «Рождению трагедии из духа музыки», только трагическое искусство может называться искусством — все остальное не более, чем суррогат. И «Ифигения» таким «настоящим искусством» становится. В первую очередь благодаря потрясающим актерским работам, которые хочется пересматривать снова и снова. Я не часто говорю столь восторженные слова в адрес тех или иных персоналий, но здесь без этого просто не обойтись.
Из четверых главных героев, разве что Менелай у Костаса Карраса получился невзрачным — да и то на фоне трех других образов. Агамемнон же Костаса Казакоса — это живое воплощение мятущегося духа, в котором отчаянно сражаются любящий отец и военачальник; бунтарь, готовый встать с оружием в руке даже против бога и человек, с покорностью готовый принять свою судьбу. Он непостоянен как ветер, одновременно силен и слаб, способен на предательство и самопожертвование — словом, это тот самый Агамемнон, о котором рассказывал Гомер.
Столь же великолепна Ирес Папас в роли Клитемнестры. Сначала она — гордая царица, с благосклонностью принимающая знаки внимания от подданных, которые не более, чем пыль под ее ногами. Затем — отчаявшаяся мать, теряющая своего ребенка, готовая ради его спасения на любые унижения, но бессильная что-либо предпринять. Переход от одного состояния к другому случается без полутонов, внезапно — но и в той, и другой ипостаси Ирен Папас одинаково убедительна. Если бы она так играла современную женщину, то безнадежно бы переигрывала, но в древнегреческой трагедии лицедействовать можно было так и только так. И если зритель (а со мной это случилось, не стану скрывать), испытывает те же чувства, что и Клитемнестра на экране — то это дорогого стоит.
Ну, и Татьяна Папамоску, которой на момент съемок едва-едва исполнилось тринадцать лет! Сыграть главную роль в классической трагедии в таком возрасте — это, извините, случай практически беспрецедентный. Я вот так, навскидку, не назову больше никого. Ну, не было такого — да это и невозможно, чисто теоретически. Да и сейчас я не могу понять, как эта девочка смогла так потрясающе перевоплотиться в свою героиню, так естественно пережить с ней мгновенное взросление, когда на невинного и полного жизни ребенка обрушивается известие о скорой смерти. И смерть эту необходимо принять и понять — потому что от этой смерти зависит судьба целых народов. Если эта роль и проще роли Гамлета, то ненамного. Совсем ненамного. А тут тринадцатилетний ребенок… Конечно, помог типаж — невинная, очень красивая девушка на самой заре своей юности. Но этого было бы мало — финальную сцену и монолог Ифигении, невозможно смотреть без эмоций. Трагическая героиня не примиряется со своей судьбой, не соглашается с участью жертвенного агнца, а сознательно идет на смерть, взвалив на свои плечи груз ответственности за жизни тысяч. В этом принципиальное отличие мифа об Ифигении от мифа об Аврааме и Иакове, несмотря на их внешнюю схожесть.
Два часа фильма, заполненного монологами и театрализованными мизансценами, действие которого развивается неспешно и монотонно, пролетают, тем не менее, как одна минута… И стоит им пролететь, как хочется вернуться к началу. Чтобы увидеть Ифигению живой и здоровой, пусть даже мировая литература и говорит нам о том, что на алтаре все дело не закончилось, и история эта приросла одним из первых в мире сиквелов.
