16 век. В Японии идет гражданская война. Бедный горшечник получает шанс, как следует подзаработать — его горшки на удивление хорошо продаются, и изумленный ремесленник крепко держит в кулаке невиданные доселе серебряные монеты. Заработок вызывает азарт, быстро переходящий в одержимость…
Большинство своих фильмов 50-х годов, составивших классику не только японского, но и мирового кино, режиссёр Кэндзи Мидзогути создал при содействии продюсера Масаити Нагаты, с которым начал сотрудничество ещё двумя десятилетиями ранее — на ленте «Гионские сёстры». Надо думать, что и продюсеру, как и всей съёмочной группе, приходилось нелегко в работе с Мидзогути, который, по отзывам многих очевидцев, был просто дьяволом в павильоне, однако ангелом на натуре. И он буквально преображался, становился тихим и незлобивым, когда доводилось снимать на природе. Немногим в кинематографе ведома эта тайна превращения воды в вино (добавим для полноты картины, что Кэндзи Мидзогути, как и другой великий мастер кино Ясудзиро Одзу, был большим любителем выпить), иллюзии — в реальность, а павильона — в подлинную натуру.(... читать всё)
Издревле, хотя и негласно, кинематограф Японии(да и Азии вцелом) делился условно на мужской и женский, по лейтмотивной подаче. Первый предполагал собой достаточно агрессивную форму проекции: военно-исторические эпосы(дзидайгеки), самурайские фильмы(тямбара или кэнгэки), гангстерское кино(якудза-эйга) и ужасы(кайдзю), при этом, они явно заимствовали стилистические обороты западного кино. Второй же, шёл от традиций театров Кабуки и Но, с их неспешной ритуальностью и мифическим символизмом, наследуя более национальные мотивы и прорастая в такие жанры, как сёсимингэки(реалистичная драма) и дзёсэйэйга(мелодрамы о нелёгких судьбах женщин).
Художественные картины Кэндзи Мидзогути обладают заметным женским началом, недаром философ Жиль Делёз сравнивал его с драматургом Пьером Корнелем, писавшим свои трагедии с позиции «женского взгляда». При этом, режиссёрский почерк японца был противоположен театральным условностям, отдавая дань изобразительному стилю воплощения. Выводя окуляр кинокамеры за пределы душных павильонов студии Дайэй, он изыскано редуцировал природную натуру страны восходящего солнца в изящество кадра.
Средневековая притча-сказка «Сказки туманной луны после дождя» закрепила за Мидзогути славу главного островного киносэнсэя, умеющего соединить экспрессионизм фантастики и пластику реализма. Упражняясь в малой форме, он довёл эту свою ленту до «широкоэкранного размаха», спроецировав религиозный и мистический опыт на банальные обывательские будни.
Здесь абсолютно отсутствует образная перспектива, но это скорее свойство умудрённой «перезрелости» азиатского искусства, освобождающего пространство изображения от напускной объективности и выносящего текстуальностью метафизический центр. Как опытный портной, японец ткёт плащаницу экрана из сцен-грёз, сводя мёртвых и живых в единой ирреально-пограничной действительности.
Снимая все смежные планы фильма под одним углом, он заставляет зрителя постигать архитектонику реальности, не как истинность бытия, а как правдоподобие казания. Тут нет, как прикладной ширмы Запада, так и разложившегося национального сознания пост-Хиросимы. А есть всего лишь личностная манера художника-каллиграфа, проводящего прямую линию между памятью дремучего прошлого и декоративностью настоящего.
Мидзогути входит в великую тройку классических патриархов японского кино(в которую Куросава, например, как западник не входит), очень уважаем за особенности поэтики и внутрикадрового движения персонажей. Лурселль прямо относит его к числу великих мастеров киноискусства. «Сказки», удостоенные в свое время Льва, представлялись мне адекватнейшим материалом для начала знакомства с творчеством режиссера.
Увы, поэтикой не вдохновлен, определенная театральность построения и развития сюжета все же не позволяет относиться к фильму как к альтернативе существовавшему западному кинематгорафу, актерские работы тоже не показались сколь-нибудь приметными. Красоты кадра тоже как-то не отметил. Сравнительно с Куросавой все очень медлительно, нединамично и малоинтересно.
«Сказки» произвели на меня впечатление архаичного кинематографа, не представляющего самостоятельного интереса помимо историко-искусствоведческого.
Среди произведений, особо почитаемых народом Японии, являются сказки. Грустные и назидательные, они дарят добро и справедливость, являясь вдохновением и культурной ценностью своей страны. Каждая японская сказка поэтична и музыкальна. Картина «Сказки туманной луны после дождя», навеяна песней призрака о любви, где зритель, вместе с героем, попадает в ловушку колдовства женских чар. Искушая мужчину, женщина-призрак, затягивает «супруга» в волшебный мир, в котором заботы улетучиваются под сладкой негой, нависшей над домом у реки.
Название картины, скорее всего, относит ее к древним мифологическим представлениям о богине, которая не смогла остаться на земле, и согласно восточноазиатской традиции, каждый месяц, умирала и оживала. Луна, являлась символом бессмертия, оставалась прекрасной и молодой и видимо, воплотилась в сияющем, дивном призраке леди Вакасы.
В основе кайдана (сказание о приведениях), лежат рассказы Акинари Уэды — о двух крестьянах, которые пренебрегли семейным счастьем в погоне за наживой и властью. Один, в порыве стать самураем, теряет честь. Другой, познает важный жизненный урок, где главными ценностями являются: мир, дом, семья. Считается, что женская жертвенность, благодаря которой режиссер (Кэндзи Мидзогути) выжил и получил образование, определила нравственную силу его творческой позиции. В картине хорошо прослеживается мудрость женщины и глупость мужчины, готового ради подвига лезть в «пекло» и сражаться с «воздушными мельницами». Женщина говорит: «Счастливой меня делает твоя доброта, будь всегда со мной. Единственно, чего я хочу, чтобы мы жили в мире».
Визуальный ряд фильма поэтичен. Кадры плывущей лодки по реке, с нависшим туманом — предвестник надвигающейся опасности. Кость на берегу — символ поруганной чести. А мужчина, счастливый, видением жены в дорогом кимоно, трогает зрителя, ощутившего душу героя. Его мечты о достатке в семье иллюзорны, ведь платить по счетам придется по-крупному.
Картина поражает своей оригинальностью и эмоциональной глубиной, рассказывая мудрую, сказочную, но не менее реальную историю. В ней одерживают верх добрые силы и хорошие качества человека: благородство, отзывчивость, храбрость, терпеливость, великодушие и, самое главное, любовь. Неторопливый сюжет, плавностью сменяющихся кадров увлекает в мир черно-белого кино, в котором женщина, занимающаяся хозяйством, мудрее мужчины, ведь она чувствует мир сердцем, а уже после, головой.
Из более чем 80 фильмов, созданных Кэндзи Мидзогути (1898—1956), всего лишь несколько известны за пределами Японии. Три из них, «Жизнь куртизанки Охару» (1952), «Сказки туманной луны после дождя/Ugetsu Monogatari» (1953), и «Управляющий Сансё» (1954) получали Серебряного льва, главный приз на кинофестивале в Венеции три года подряд. Ни один режиссёр ни до, ни после него, не добился такого же успеха. Французские режиссёры Новой Волны просто обожали Мидзогути. Жан-Люк Годар назвал его лучшим режиссёром когда либо жившим — серьёзное заявление.
«Сказки туманной луны после дождя» со дня его выхода на экраны в 1953 году и победы на Венецианском Кино-фестивале, постоянно входит в списки наилучших фильмов всех времён. Почти единогласно и критики и зрители называют его шедевром. После того, как я его недавно посмотрела, я совершенно согласна с критиками. Кэндзи Мидзогути соединяет в фильме исторические события 16 века в Японии, разрываемой на части феодальными войнами, реалии из жизни простых людей, гончара и фермера и их семей и добавляет элементы волшебных сказок и историй о призраках, которых трудно отличить от смертных. Путём какого-то кинематографического волшебства, соединённые вместе, эти элементы складываются в фильм неземной красоты, который в то же время и глубокое, прочувственное размышление о реальных ценностях и о химерах. Этот фильм не уступает по эмоциональному и артистическому воздействию лучшим фильмам современника Мидзогути, Акира Куросавы, который примерно в тоже время (1950ые) выпустил свои самые известные фильмы, «Семь Самураев» и «Расёмон».
С артистической точки зрения он безупречен — как в классической мраморной статуе, в нем всё соразмерно и идеально, подчинено изысканному вкусу и элегантно скомпоновано. Или сравнивая его с традиционными Японскими короткими стихотворениями, хокку и танка, каждый образ, каждая сцена полны глубокого смысла, гармонии, красоты и гуманизма. Ещё меня фильм бесконечно тронул сочувственным отношением режиссёра к женщинам, к их несправедливому, угнетённому положению в феодальном Японском (да и не только) обществе, к их способности беззаветно и преданно любить, понимать и прощать. Финальная сцена фильма спосбна вызвать слёзы на глазах — и от красоты, и от грустной реализации, того, что так часто человек не замечает истинные сокровища, которые его окружают, принимает их как должное и проводит жизнь, гоняясь за призраками богатства и славы. Озарение приходит, но только к сожалению, слишком поздно. Я счастлива, что открыла его для себя Кэндзи Мидзогути и его творчество, пусть лучше поздно, чем никогда. Как подумаю, что прожила бы жизнь и пропустила такое чудо, прямо не по себе делается.
Сказки туманной луны после дождя- один из двух фильмов Кэндзи Мидзогути, получивших наивысшее мировое признание, частенько попадает в списки любимых и значимых фильмов, составляемые маститыми режиссерами. Однако все чаще о нем говорят как о кино, обладающем безусловной художественной ценностью, эстетической идеальностью, но, увы и ах, все больше теряющем актуальность. Возьму на себя смелость опровергнуть это утверждение.
Герои этой истории -двое крестьян, живущих в смутные времена. Гражданская война в Японии 16-ого века набирает обороты, разоряя одних, и обогащая других. Сельчане видят в этом всеобщем хаосе шанс изменить свою жизнь к лучшему, направляют свои стопы в город, пытаясь оседлать удачу. Один охвачен жаждой быстрых денег, которые вполне возможно получить от торговли, вдруг набравшей обороты. Другой ищет славы и военных подвигов, которые позволят изменить социальный статус. Разве это не реальности сегодняшнего дня? На военных конфликтах сделано в 20-ом столетии, и делается по сей день, не одна тысяча состояний. Политическая и социальная неопределенность постоянно дает шансы кому-то вылезти из грязи в князи.
Мечтая о подвигах, мужчины напрочь забывают о всякой личной ответственности. Пока они реализовывают свои желания, их жены страдают. Режиссер противопоставляет мужчинам женщин. Если первые не способны просчитать последствия сиюминутных поступков и мыслят все больше журавлями в небе, не бояться разрушений, то вторые изначально понимают прелесть обладания синицами в руках, стремятся к гармонии в отношениях, миру и спокойствию. Разве это не суть основных противоречий между полами? И они останутся вне зависимости от того насколько уйдет вперед в своем развитии человечество.
Непутевым искателям приключений фортуна, конечно же, подбрасывает сначала лакомые кусочки, увлекая все больше, а потом подменяет их иллюзиями. Нереальное переплетается с действительностью. Призраки поселяются среди людей, и становятся частью истории и средством обольщения. Они не воспринимаются чем-то чужеродным. Ведь фильм снят по двум квайданам гения японских «повествований о необычайном» Уэда Акинари. Да, здесь заблуждения принимают потустороннюю форму, но ведь они нато и заблуждения, чтобы противоречить тому, что есть на самом деле. А как часто каждому из нас приходится принимать желаемое за действительное!..
Стержень всего показанного в этой картине- буддистская идея кармы. И, разумеется, герои получит свою долю последствий и наказаний. Лишь путь страданий выведет каждого из крестьян на ровную дорогу. Жизненный урок их будет оплачен слабейшими и мудрейшими- их женами. Думаю, каждый знает не понаслышке, насколько часто за ошибки приходится платить не тому, кто их совершил, а его близким.
Кэндзи Мидзогути разворачивает перед зрителем старинный свиток с честным, немного простодушным и житейски справедливым для всех времен сказанием, написанным каллиграфическим кино-почерком. А своей особенной манерой съемки, когда камера двигается горизонтально из одного пространства в другое, соединяя в одно целое волшебное и бытовое без всякого монтажа лишь укрепляет уверенность зрителя в актуальности увиденного.
Один из самых известных японских фильмов. Это сказка. Для европейцев правда чересчур жестокая, но таковы уж эти япошки. Гончар поехал в город продавать керамику, чтобы как-то прокормить жену и сына. А в это время еще война идет — опасное путешествие! В городе оказалось, что посуду ремесленника оценила самая прекрасная и знатная дама. Да не только посуду оценила, а еще и полюбила этого мужчину. Она нарекла его своим мужем и оставила у себя. А он не особо и сопротивлялся. Ни разу не пытался сказать обольстительнице, что женат. Закончился этот рай довольно необычно. Как именно — рассказывать не буду. Но скажу, что первая жена простила своего супруга, несмотря ни на что.
Вообще прощение — пожалуй, лейтмотив фильма. Ведь параллельно развивается и другая сюжетная линия. Наш ремесленник дружит с еще одной семейной парой, которые тоже изготавливают керамику. Но у того мужчины мечта всей жизни стать самураем. И вот судьба дарит ему такой шанс. Ради этого он готов бросить и забыть свою жену, что в общем-то и делает. Муж становится великим человеком, а жене в это же время приходится стать проституткой. Однажды супруги случайно встречаются. Жена предлагает ему заплатить ей за ночь. В итоге муж понимает, что он натворил, бросает свое самурайство и возвращается домой. А жена его прощает.
Хороший фильм, добрый, хотя местами и жестокий. Особенно хорошо сделан финал. Очень нетривиальный. Не буду здесь пересказывать, хотя так и подмывает это сделать)
