Историческая притча о девушке из фламандского простонародья с использованием фольклорных мотивов в стиле П. Брейгеля и И. Босха — любовь, насилие, кровавые сцены, уродства…
Многие герои голландского режиссёра Йоса Стеллинга — великие притворщики, обманщики, авантюристы, которым нравится обводить вокруг пальца других людей, но и самим, как ни странно, попадать впросак. Потому что жизнь для них лишена корысти и прагматического расчёта, они живут и даже творят (подобно гениальному Рембрандту) как Бог на душу положит и исключительно в собственное удовольствие. В то же время в их стихийном иллюзионизме поведения есть некая непостижимая заворожённость бытия, когда, будто по велению свыше, открывается бесконечная истина, которую уж точно умом не понять (можно, напротив, свихнуться, упорно ломая голову над разгадкой). Зато удаётся однажды почувствовать её лишь на миг — и всё последующее земное существование пребывать в состоянии своего рода лунатизма или обморока души. Грань между реальным и ирреальным, как и между веками в истории человеческой цивилизации, становится тоже призрачной, растворяющейся, словно вода, от лёгкого прикосновения рук.(... читать всё)
Вообще как-то странно, что про этот фильм на русском языке нельзя найти никакой информации. Другим, более известным фильмам Стеллинга, этот мало уступает. «Марикен», впрочем, отличается от большинства произведений режиссёра — тем, что в фильме произносят диалоги, и даже немало, но то, что остаётся неизменным, — это неповторимый киноязык, выстроенный во многом на приёмах живописи.
Эстетика средневекового карнавала, апокалиптические видения главной героини, неизменный пессимизм — всё это вполне способно произвести крайне мрачное впечатление. «Марикен из Ньюмейхена» — фильм о девушке, которая искала чего-то светлого, но была обманута в своих сокровенных ожиданиях. «Смерть — это понятно, а что такое жизнь?» — вот главный вопрос фильма, озвученный в одном из первых эпизодов. Логика сюжета не позволяет ответить на этот вопрос. Ибо в воспоминаниях Марикен образ бродячего актёра, бросившего её, гиперболизируется в своих худших чертах и приобретает черты самого Дьявола. А вокруг этого отнюдь не симпатичного персонажа ничего, кроме зла, быть не может.
Впрочем, нет, Муне не виноват в том зле, которое делается вокруг него. Он, как это легко увидеть, просто стоит и наблюдает. Если даже он совершает ограбление — нищий, невольный свидетель преступления (очень похож на персонажа одной из картин Брейгеля), погибает сам. Он даёт людям монеты — и те готовы перегрызть друг другу глотки, чтобы ими завладеть. Он застаёт насильников на месте преступления — и те сами убивают своего главаря. Он втыкает нож в стенку, чтобы повесить на него свои вещи, — и попадает в глаз подглядывающего… Всё зло коренится в самих людях, жадность и похоть — два главных порока, по Стеллингу, — обращаются против них самих. Образ чумы — жуткие сцены в начале и конце фильма — становится символом Божьего наказания. Впрочем, оправдываемого логикой сюжета. Вот только страдают опять невиновные…
Фильм последовательно выдержан в духе сюрреализма (однако не в духе Дали — скорее Линча), благодаря чему приобретает особенно мрачный колорит. Воспринимается буквально как приговор человечеству.
Удалось на прошлой неделе выбраться за рамки мейнстримного кино и при этом посетить кинотеатр — действия, сразу скажу, порой взаимоисключающие. «Марикен из Ньюмейхена», снятое Йосом Стеллингом в далеком 74-ом году, — пример кондовой авторской киноклассики, которую не то чтобы с попкорном смотреть не принято, но даже чаем запивать не позволительно.
В основе сюжета лежит история девушки с лицом Веры Брежневой, оказавшейся в охваченной чумой средневековой Европе, которая даже внешне мало отличима от картин ада Босха, а ее обитатели перестают смахивать на людей. Лично для меня сейчас классики того времени смотрятся несколько наивно, поскольку люди с экрана декларируют в целом совсем не глупые вещи, делают это очень изящно и профессионально, но все сказанное уже не то чтобы перестало быть удивительным, а стало настолько реальным, что ты не испытываешь того шока, который вызывал тот же Стеллинг у жюри Каннского фестиваля 75-го. Например, на том же фестивале взорвалась небольшая бомба, подложенная «Комитетом народной борьбы против растления человека». Кто-то на подобное способен в 2009, где с экранов растлевать и расшатывать сетку ценностей продолжают Мендоза или Торнтон? Вот поэтому кино Стеллинга в силу времени становится интересным и важным уже как историческое наследие, как ступеньки к нынешнему декадентству.
Режиссер шершавым языком кино полосует больную (во всех смыслах) Европу, которая, охотясь за Дьяволом, не заметила, как сама обернулось рогатым в этой погоне. Уже в самом начале камера выныривает из толпы и смотрит за процессией, ведущей на смерть грешников, которые скованы цепями и гнутся под тяжестью креста, на котором, видимо, будет распяты. Так несколько столетий назад был распят другой, невиновный; грабли расставлены — наступай. Стеллинга приятно смотреть, приятно видеть как человек работает приемами исключительно из мира кино, без всяких манипуляций и лишних слов — картинка на экране рассказывает историю, надо просто смотреть и научиться ее считывать, потому что голос за кадром не будет вести вас за руку, а замолкнет, предоставляя право додумывать самому.
А вообще по-тихому так жалко, что никто теперь не взрывает бомбы на фестивалях. Цветная революция и «Банду Эльцина под суд!» — это все так спекуляционно по сравнению с «Комитетом народной борьбы против растления человека». Это не борьба за пенсии или свободы печати, это просьба вернуть нам координаты духовности.
