Престарелый британский писатель Клайв Лэнгем (Гилгуд), терзаемый больной плотью и поврежденной памятью, накачавшийся вином, сочиняет на протяжении одной бессонной ночи свой возможно последний роман. Или все-таки переписывает собственную жизнь? Или же это просто кошмар? Завтра, на день рождения писателя, должна приехать его успешная, буржуазная семья — он их сделал персонажами вымышленного повествования, многократно переписав, дополнив и отредактировав их настоящие жизни. Семья — это легитимный сын (Богард), его жена (Берстин) и второй, внебрачный, сын (Уорнер).

Из британской провинции в «Провиденсе» получается пространство сверхъестественного не хуже, чем из Mitteleuropa в «Последнем году в Мариенбаде». Идет ли война между «реальным» и «вымышленным» сказать нельзя, но обе части переплетаются и замещают друг друга. Война тут есть в буквальном смысле: солдаты преследуют и убивают оборотня. Реальное — какими автор помнит своих «персонажей»; память, очевидно, субъективная, искаженная. Рана от самоубийства жены.

Принято считать, что фильмы Рене о памяти, при другом подходе — что о воображении. Обе трактовки не только не противоречат друг другу, но и не могут существовать по отдельности. «Провиденс» кажется фильмом о функционировании творческого процесса, писателя в данном случае, равно как и фильмом о предсмертном осмыслении своего места в жизни через творчество как сознательной рефлексии и через сны — две формы опыта (третья — социальная). Мы видим уже завершенное литературное произведение или фильм, с возможностью частично понять произошедшее непосредственно перед этим лишь по отдельным крупицам, как детектив на месте преступления (но в отличие от детектива, у нас никогда нет шанса восстановить всю картину). Так как процесс этот непрерывный, не статический, а действие большей части «Провиденса» происходит в сознании (и бессознательном) автора, то и мы, как зрители, имеем возможность наблюдать последствия каждого принимаемого решения, каждого кошмара — целые сцены повторяются из-за ранее не удовлетворившей автора строки диалога, мизансцены меняются «на ходу», у нас перед глазами, одни и те же фразы мы слышим по два раза: сначала из уст автора, затем — героя. Та же актриса появляется как любовница сына и как его мать. Место, которое другие люди и социальные трансакции занимают в жизни человека — сознательно или нет, но писатель усложняет социальный ландшафт своего повествования до того состояния, что ему самому, кажется, становится трудно уследить за всеми отношениями, а общая структура балансирует на грани коллапса.

В какой момент искусственное может казаться настолько же реальным, как настоящее, усиливая эффект странности в момент «разоблачения»? Какую связь, через память или воображение, имеет «фикшн» с действительностью? Писатель представляет собственную смерть (он, как ему кажется, на ее пороге) и как следствие труп — объект внешне практически идентичный, но в восприятии максимально далекий от живого человека. И чем больше внешнее сходство, тем сильнее отторжение в момент понимания истинной природы. По своему факту некоторые вещи в фильме кажутся реальными, или возможными, в противовес очевидно безумным моментами, но реальное часто оказывается более uncanny (странным, сверхъестественным). Не оттого ли мы сами, попадая в подобную точку «странного», проводим параллели между фикшном и собственной реальностью: «такого в кино не бывает» и прочие вариации этой фразы — пытаясь рационализировать ситуацию? Не случайно война, которая так или иначе где-то рядом на протяжении двух третей «Провиденса» — это ведь тоже одно из таких пограничных состояний: человек, сталкиваясь с Хаосом, теряет собственную уверенность в реальном. У всех героев, кроме очевидно писателя, нет проблемы с утверждением своей личности в окружающем мире, насколько бы он ни становился безумным — они всего лишь персонажи, пусть и основанные на «настоящих» людях, «настоящем» опыте. Большинство сцен происходит внутри викторианского особняка, который фигурирует в названии, в сложно структурированных, хаотических пространствах, состоящих как минимум из двух плоскостей — это более начинает походить на кошмар, а вовсе не на появляющийся в воображении писателя роман.

Финал кажется выходом из кошмара в реальный мир. Прозрачный, чистый воздух, ровный газон, открытое залитое солнцем пространство — на контрасте с предыдущей частью фильма веришь, что это и есть Реальное в «Провиденсе». Но сомнение — может это ловушка, может это продолжение вымышленной/привидевшейся части? — кажется, остается и в Лэнгеме. «Ничто не предначертано (Nothing is written). Мы же все в это верим, не так ли?»