Маленький человек Трелковски снимает квартиру в обветшалом доме, жители которого — старые, замкнутые отшельники. Узнав, что предыдущая хозяйка квартиры покончила с собой, выбросившись из окна, Трелковски постепенно приходит к мысли, что соседи замышляют против него недоброе.
В заговоре он винит даже Стеллу, молодую женщину, в которую влюбился. Чем дальше, тем сильнее бывшая квартирантка завладевает его мыслями и он во что бы то ни стало хочет раскрыть тайну умершей женщины и ее судьбы…
Абсурдный и сюрреалистический стиль этого фильма сравнивался с чёрным юмором ранних короткометражек Романа Полянского, созданных ещё в Польше. Но в «Жильце» (кстати, он знаменательно перекликается по названию с одной из самых первых лент Альфреда Хичкока) комедийность интонации уступает место мрачной атмосфере, своеобразному состоянию паранойи.(... читать всё)
… В камне боли нет, но в страхе от камня
есть боль. Бог есть боль страха смерти…
(Кириллов, Бесы)
О шедевре писать трудно, так как никакие слова его не достойны. Рукою автора «Жильца» водили, но кто они. Кто вы, водившие?
Путеводитель по шизофрении. Экзистенциальная притча, мистический этюд, обернутый в ветошь Достоевского. Квартирная сага, в коей открылось зияющее потайное дно.
Было всего два момента, когда при просмотре кино поднялись волосы на голове. Один из них был в «Сердце ангела». Второй — в «Жильце». Это были сухие кристаллики страха. Можно, конечно, поморщиться глядя на кретина, бегущего с бензопилой наперевес. Но, честно сказать, это не очень страшно. От кретина можно убежать, его можно больно ударить ногой с размаху. К занесенным из космоса вирусам есть шанс подобрать чудо-сыворотку. Страшны фильмы о войне, однако всегда есть надежда на победу.
Но сцена, где мсье Трелковски примерил парик…
Ужас и отчаяние, бесконечные и бесповоротные. Обвал ментальных свай. Ад, установившийся без Страшного суда, средь бела дня. Здесь и сейчас. От этого не отмашешься бейсбольной битой. Оставь надежду всяк сюда попавший.
Какая часть тела есть человек?
Он мелок, этот Трелковски, он ничуть не симпатичен, он потирает ладоши, узнав, что предыдущий жилец умрет, ведь освободится присмотренная жилплощадь. Но почему-то ты сопереживаешь ему. Почему, в самом деле? Не нужно лицемерить, ты прекрасно знаешь, почему.
О чем эта повесть с египетскими знаками, двойниками, кошмарными сюрреалистическими вставками и мелким неприметным служащим в полумраке лестничного марша? Метафраза текстов Достоевского? Разрушение индивидуальности при прохождении сквозь нее социальных потоков, воплощенное в аллегорических фигурах? Жизнеописание человека на земле? Течение душевного недуга? Фантасмагория блудного поляка?
Концовка, зациклившая историю в жуткий круг.
Человек легко разрушим. Кто вы, чтобы его судить? Общество, сочетание генов, набор случайностей? Убившие его родных, заменившие игрушки игрушечным же расстрелом; принесшие наркотики, невиданные потери и нездоровые наслаждения.
«Он не в своем уме!» — визгливо желчный крик толстой консьержки звенит под потолком коверного коридора, подхватываемый хлопотливо ужасающимися возгласами добропорядочных граждан — жильцов законных ячеек, хранящих чопорную строгость замшелого кодекса квартиросъемщика. Ибо это он, поляк, твердящий о своем французском гражданстве, снова нарушил жуткую тишину дряхлеющего здания, выкинув очередную возмутительную шутку.
С порога, вдыхая духоту побелки желтых стен, ступая по скрипучим доскам ветхого пола, бросая взгляд кроткой вежливости на старинные ухоженный интерьеры, Трелковски неясно почувствовал кислый аромат черной плесени, редкими дуновениями проскальзывающий по ступеням закручивающейся лестницы, тихо нашептывающий скользкую тревогу. Невнятное ощущение еще хлипкого, прячущегося где-то между прочих мыслей страха проскакивает от глумливого смеха консьержки, от мрачной строгости взгляда застывшей злобы старика с верхнего этажа. В воздухе повисла старая французская мелодия, приятным аккомпанементом озвучивающая прилежную картину порядка и уважения традиций. Но по краям уже проступают ржавые пятна тления.
Маленький человек в выглаженном пиджаке с вечно извиняющимися глазами, осторожно произносящий каждое слова, живет просто, не разводя философии, не мучаясь выбором, вот так — легко, обычная работа, шутки, друзья. Какая-то сумасшедшая выпрыгнула из окна! Первая мысль: «А квартирка не освободилась?» — совершенно нормальный подход, а главное практичный. «Мало ли, что с ней, вы, может, каждый день прыгать будете, а мне тут нервничай, сердечные капли пей, я, вот, лучше схожу да поинтересуюсь на счет жилплощади», — ухмылялся Трелковски, осматривая уютную комнату, не очень большую, но достаточно просторную для скромного холостяка. Поинтересовавшись о плачевности состоянии не до конца удавшейся самоубийцы в больнице, вместе похныкав в манере неумелого актера с выделяющей из огромных глаз литры слез подругой несчастной квартиросъемщицы, по дон-жуански исследовав все изгибы ее зеленого платья в кинотеатре под хлесткие удары и ниндзяобразные выкрики Брюса Ли, французский поляк лишь улыбнулся и включил музыку — он абсолютно нормален, здоров и полон сил. «Все хорошо, вот только чай поставлю», — мельком подумал новый жилец.
Хрустально сверкающий графин сознания Трелковски, чеканно точный и прозрачный, наполненный чистой водой мыслей, идеальной адекватностью отражающих все во круг, вдруг начинает еле заметно мутнеть, становясь все менее светлым, с каждым мгновением наливаясь новым мраком. Мелочи, как легкие уколы миниатюрных игл, вонзаясь то тут, то там, прокалывают только кожу, не уходя глубже, назойливо отвлекают внимание: сварливый старикашка с патологической боязнью шума, нравоучительно требующий быть тише, исчезновение только что упавшего мусора, газетная заметка об убийстве излишне громкого соседа, отовсюду напоминания о безумной Шуль: «Она курила Мальборо, а других сигарет у нас нет, она пила шоколад, а кофе еще не сварили, она ходила в тапочках, и вы попробуйте, она упала здесь, вот, и дыра осталась — посмотрите», — нескончаемый гомон разных голосов, металлическим скрипом визжащий в голове, ее платья, ее бюстгальтер, ее косметика, ее жизнь. Как каменный тоннель, незаметно выстроенный вокруг безобидного поляка — только этот путь, ни одного поворота, от тебя ничего не зависит: «Ты — Симона Шуль». Мягкая утренняя яркость окон заливается грязью тяжелых ставен, тишина, как ужасный крик боли хрипит в атрофированном горле немого, углы неумолимо сближаются, сжимая тисками мрака трепещущий мозг несчастной жертвы чей-то ужасной шутки. «Ты — Симона Шуль», — вопят серые стены, издеваясь желтыми полосами ночного света. «А в дыре за шкафом ее зуб», — сдавленно хихикают внутренний голос. Бежать! Спасаться! По улицам мелькающих машин, в постель любовницы, в пучину сна! Нет! Безумство, паранойя, страх, метущийся взгляд, ледяной пот бредового бессилия текут в его венах, жгут кипящей лавой боли воспаленное сознание. Все усилия напрасны, другой дороги нет — каменный тоннель превратился в замкнутый ящик, в который не пробивается даже частичка света. Трелковски теряет себя, он — Симона Шуль.
А консьержка была, на удивление, точна. Надоедливый жилец точно не в своем уме, он в уме безвестной француженки.
Полански режиссер всеядный. Удивительна его способность снять замечательный фильм, практически, по любому сценарию, от пародии на вампирские ужастки («Бал вампиров»), до трагических скитаний гениального пианиста в оккупированной Польше (естественно, «Пианист»). Однако есть у него излюбленная тема, к которой мастер возвращается год от года — психологический триллер. Без капли крови, не прибегая к помощи хоть одного сколько-нибудь ужасного маньяка, показывая совершенно будничные интерьеры, тривиальные истории, он буквально из воздуха создает кристаллик страха, и чем ближе титры, тем крепче становится этот зародыш, тем сильнее зритель вжимается в кресло, перестает моргать, ожидая финала. После «Отвращения» и «Ребенка Розмари» режиссер взялся за роман Роланда Топора «Жилец», где красками света создал симфонию, начинающуюся тихим высоким звуком, монотонными успокаивающими нотами, которые, сменяясь настойчивыми аккордами марша, превращают всю картину в адский шторм, с вклинивающимся хрустом опрокинутых мачт и криками утопленников, все громче, удары, безумная пляска и — бесконечно глубокий, сметающий все звон, раз за разом возвращающийся эхом.
Для меня «Жилец» — фильм особенный. Во-первых, именно с него началось мое знакомство и безграничное уважение и любовь к работам великолепного режиссера Романа Полански. А во-вторых, в этом фильме я нашла все то, что мне так всегда нравилось — мрачность, мистика и ужас, появляющийся непонятно откуда.
Я смотрела эту картину дважды. При первом просмотре фильм меня зацепил и буквально заворожил, но какого-то четкого и ясного представления о самой сути я не получила, многое осталось непонятным. Поэтому я взялась за прочтение одноименного рассказа Роланда Топора, по которому был снят «Жилец», и во второй раз я уже полностью получила удовольствие от увиденного. На первый взгляд, это некая мистическая история о молодом человеке, господине Трелковсоком, который въезжает в новую квартиру и вскоре начинает замечать странные вещи, связанные с соседями и бывшей квартиранткой, покончившей жизнь самоубийством. Но если задуматься, то все оказывается намного сложнее. Главная идея как произведения Топора, так и картины Полански, заключается в том, как изменяется обычный человек под влиянием общества, как теряет свою индивидуальность и в итоге превращается в того, кого угодно видеть окружающим.
Главным достоинством этой картины я считаю актерский состав. Конечно же в первую очередь это сам Полански, сыгравший главного героя. Он блестяще показал его натуру, все его страхи и сомнения. Честно говоря, Изабель Аджани удивила не особо, чего не могу сказать об актерах, сыгравших соседей. Каждому из них при своей небольшой роли удалось запомниться и в то же время внушить какой-то страх и омерзение.
Еще одним важным моментом, на мой взгляд, является то, что режиссеру действительно удалось передать идею произведения, при всей его абстрактности и сложности, не упустив практически ни одной детали.
Я считаю, что фильм заслуживает внимания. Трудно передать словами весь его смысл, детали, преимущества и недостатки. Думаю, каждый зритель интерпретирует его по своему, причем окончательные мнения и представления каждого будут совершенно разными. Конечно, понравится он не всем, но уверенна, что надолго запомнится и даст повод для размышлений.
Не правда ли занятно, на каждую из трёх стран, в которых Полански главным образом работал, приходится по фильму из его квартирной трилогии? Действие же разворачивается всегда в самом крупном из их мегаполисов: Лондоне, Нью-Йорке, и, наконец, Пари. «Уединение надо искать в больших городах», — фразу Декарта можно было бы смело поставить эпиграфом к рецензии на любую из трёх историй, если б это вожделенное уединение маленького человечка в большом городе у Полански не перетекало всегда в болезненную отрешённость.
Герои — не более чем статистические единицы в гигантском муравейнике. Их квартиры — не более чем камеры в городском Алькатрасе. Пронумерованные ячейки пронумерованных жильцов. Отличаются эти камеры только разновидностью пыток. Если в «Отражении» главную опасность для закупоренной в своей квартире героини представляет она сама, то в «Ребёнке Розмари» — соседи и муж. В «Жильце» же обе угрозы объединены.
Интересно и то, что «Жилец», в котором сам режиссёр сыграл главную роль, стал ведь в каком-то смысле пророческим. Его Полански снимает в Париже в 76-м, после семилетнего американского периода, а вскоре становится ясным, что в основном только с Францией и будет связано его дальнейшее творчество. Обвинение 77-го года в изнасиловании несовершеннолетней в США навсегда закроет дорогу как туда, так и в Туманный Альбион. Режиссёр, как и его герой, французский гражданин польского происхождения Трелковски, до конца дней окажется припаянным к одному месту. Кстати, вторая работа трилогии «Ребёнок Розмари» тоже многими считается зловеще пророческой — через год после её выхода в свет американская жена Полански будет убита членами коммуны «Семья» Чарльза Мэнсона. Больное сектантское сознание фильма словно перетекло с экрана в жизнь.
Париж у Романа — полная противоположность тому, что мы увидели у Аллена в «Полночи». Он не блестит чародейским светом гладкой ёлочной игрушки. Это город грязных домов с неисправным туалетом и водопроводом, тусклый, унылый, и, что самое страшное, однообразный. Цикличность и монотонность мегаполисной жизни — не это ли тот дьявол, которого изобличает в своём романе Роланд Топор? Город сам прокладывает для его обитателя рельсы, по которым тот катится, будто загипнотизированный. Трелковски снимает квартиру и не замечает, как начинает жить жизнью её бывшего обитателя, выбросившейся из окна девушки Симоны Шуль. В самой квартире его окружают её вещи, он ходит тем же маршрутом, посещает то же самое кафе, хозяева которого вынуждают заказывать его те же сигареты и горячий шоколад, проводит время с её же подругой, читает её книги и получает её письма. Но, что самое главное, пожилые упыри соседи вовсе не оставляют ему шансов на личную жизнь. Трелковски ни компанию, ни девушку не может к себе привести. Малейший шум и тут же стук либо в дверь либо в полицию.
Свистопляска приводит к тому, что у Трелковски вскоре едет крыша — самого себя он иной раз уже отождествляет с Симоной Шуль, а надоедливых соседей принимает за демонов, договорившихся довести и его до самоубийства. Метафора — герой превращается в ту, что жила в данной квартире до него. Маленький человечек под давлением больших сил время от времени легко теряет самоидентификацию, хотя и продолжает лихорадочную борьбу за самого себя. «В какой именно момент человек перестаёт быть тем, кем себя считает? Отрежь мне руку — получится я и моя рука. Отрежь другую — получится я и две руки … Если отрезать голову? Что будет? Я и моя голова или моё тело? Почему моя голова зовёт себя мной?», — Трелковски задаётся насущными для себя вопросами, а приступы перевоплощения в Шуль имеют лишь периодический характер. Он пытается сопротивляться, сбежать, поменять обстановку, но поздно — болезнь проникла уже слишком глубоко. Не стоит обманываться концовкой — это очередная галлюцинация, отражающая степень прогресса расстройства персонажа.
К сценарным минусам, правда, можно отнести то, что это перевоплощение происходит уж слишком спонтанно. Если в «Отвращении» нам показан пошаговый процесс схождения с ума изначально предрасположенной к тому Леду, то в «Жильце» зритель и сам не замечает, как нормальный человек, пусть и подверженный неким странным видениям и давлению извне в новой квартире, начинает по ночам краситься и переодеваться в женщину. Сюжет словно перескакивает к этому моменту, пропуская какие-то важные сцены.
При том, что мистика у Полански чаще всего тема лишь иллюзорная, реально не существующая, и под неё он по большей части маскирует психические проблемы, всё же не отделаться от ощущения, что квартира и даже дом «Жильца» являются некой аномальной, потусторонней зоной, которая и сводит героев с ума. Как бы ни был бесхребетен Трелковски, со схожими проблемами до переезда он ведь не сталкивался, впрочем, как и Симона Шуль. А ещё заметим, что чем ближе к финалу, чем выше градус, тем сильнее картина пропитывается каким-то чёрным юмором, чего не было в других лентах трилогии. Эдакий авторский смех висельника.
Полански, даже будучи еще молодым кинематографистом, считал зацикленность режиссера на одинаковых фильмах возмутительно недопустимой и всеми силами старался не укорениться в «армии» тех деятелей кино, чья каждая следующая работа поразительно похожа на предыдущую. Несмотря на это получилось все почти так — поляка-космополита чаще характеризуют как режиссера триллеров-драм на основе ограниченного пространства места действия. Однако то чего так пытался избежать Роман, в данном его личном случае пошло на пользу и пальма первенства в психологических конфликтах личности с самой собой или парой окружающих до сих пор принадлежит ему, что позволило совершенно заслуженно занять место в ряду величайших режиссеров мира. И в «Жильце» Полански снова вернулся к камерным триллерам.
Этот фильм в купэ в «Отвращением» и «Ребенком Розмари» складывают в так называемую «квартирную» трилогию. Начиная проводить параллели, историю о Розмари лучше «выкинуть» сразу, поскольку на самом деле их объединяет довольно мало — действительно квартира как место основного действия и оставленная рационалистом режиссером для такого же рационалиста зрителя лазейка для истолкования всего происходящего как галлюцинаций и игры воображения беременной женщины. Но на этом все, к тому же литературный первоисточник и сам фильм в совокупности все-таки склоняет к тому, чтобы остаться на стороне версии о ребенке демоне. «Отвращение» же и «Жилец» железно являются похожими картинами, поскольку в центре повествования находятся люди, больные одним и тем же заболеванием — шизофренией.
Иммигрант Трелковски, сыгранный самим Полански, ищет квартиру для съема, находит таковую и «отвоевывает» даже несмотря на первоначальную нерадушность хозяина, а так же рассказ о том, что прошла жиличка выбросилась из окна. Даже самого что ни на есть рационального человека хоть на секунду бы испугала перспектива пожить в подобной квартирке, но вместе с тем это был очень хороший вариант и здравое мышление без мистических примесей одержало верх. Правда ненадолго.
Новый жилец решает посетить Симону Шуль, ту самую женщину-самоубийцу, которая еще жива, но находится в больнице в очень тяжелом состоянии. После его посещения она умирает. А Трелковски тем временем начинает замечать сходства между собой и погибшей девушкой, начавшие преследовать его еще с первого дня — к кафе он садится на то же место, где всегда была с утра Симона, о чем ему разумеется сразу сообщают. Постепенно параллели становятся все более «насильственными» — в том же кафе Трелковски приносят вместо сигарет что он просит, сигареты которые курила Шуль под предлогом что других нет. По этой и другим причинам его мысли все чаще возвращаются к предыдущей обитательнице его квартиры, постепенно перерождаясь в теорию всемирного заговора против него. Но эти подозрения все больше приближают его к неотвратимому разложению своей личности…
В момент выхода во Франции фильмы был встречен не слишком тепло и один из французких критиков в своей рецензии на «Жильца» написал следующие слова» «Полански сыграл ту же роль, что и Катрин Денев в «Отвращении», но зрителю все равно не хватает Денев». Надо признать, что при всей категоричности, справедливо как сравнение, так и вывод — маникюрша Кэрол действительна была более безумной и ее искаженное видение мира не отступало от зрителя ни на секунду, даже в моменты когда героиня была вынуждена казаться нормальной ее глаза говорили сами за себя. Выигрывает и черно-белая гамма «Отвращения», которая в отличии от светлой панорамы, предстающей в начале «Жильца», сразу настраивает на нужный лад.
Если отставить сравнения, то фильм является довольно интересным экземпляром на тему помешательства с ожидаемым, но все-таки интересным концом, однако те недостатки, о которых говорил и сам Полански (смена тональности, непостепенное выявление безумия) действительно присутствуют, что помешало «Жильцу» получиться на пару баллов лучше.
По-настоящему жуткий психологический фильм. Понравился мне даже больше, чем «Ребенок Розмари».
Молодой человек Трелковски снимает квартиру, предыдущая квартиросъемщица которой покончила с собой, выбросившись из окна. Но она не покинула квартиру, а осталась в ней неким символом, призванным свести с ума нового жильца. Оставленные ею платье и косметика — станут инструментами, окончательно вскрывшими психику Трелковски.
В какой-то момент просмотр становится действительно страшным. Более всего меня устрашил момент с бредом героя, когда он ночью выходит в туалет.
Фильм рождает ощущение безнадежности, невозможности спасения. Никуда не спрятаться и никуда не скрыться. Теперь уже не жилец живет в квартире, а «нехорошая квартира» живет в нем. Жутко! (в общем-то, такое же ощущение у меня было и при просмотре «Ребенка Розмари» — второго фильма «квартирной трилогии»).
Полански молодец — он умеет манипулировать чувствами и ощущениями зрителя — что для режиссера очень важно — смотря его фильмы не возможно оставаться безучастным, равнодушным.
Этот фильм я могу точно отнести к своему любимому жанру — смесь мистики, где реальность переплетается с шизофренией, действительно мрачной атмосферы и тонкого чёрного юмора, который не превращает картину в безвкусный балаган.
Замесить всё это вместе под силу только выдающимся режиссёрам. Время нисколько не состарило этот фильм, а как хорошему креслу придало ему эффект «потёртого шика». Единственное, что не порадовало, — перевод. Мне достался одноголосый, якобы профессиональный. Надеюсь, вам повезёт больше.
Про Изабель Аджани узнал только здесь. Амплуа нимфоманки её на 100% (как шлюхи у Моники Беллуччи). Потрясающая актриса.
Смотреть думающим мужчинам и умным женщинам. В одиночестве и с рюмкой коньяка.
Если «Китайский квартал» превратился в золотую классику кино, известную массам людей, то «Жилец» имеет менее громкую славу, но тоже стал классическим произведением. В отличие от снятого в Америке нео-нуар детектива, французская камерная постановка «Жилец» имеет более изысканную по вкусу начинку, присущий европейцам многослойный подтекст и свойственную Полански чертовщину. Если в американской ленте были задействованы заокеанские кинодеятели и склеен он, в общем, по стандартам Голливуда, то «Жилец» — чистой воды европейский фильм, близкий по стилю британскому кино «молодых рассерженных». Контингент съемочной группы — это люди, работавшие с великими режиссерами, творившие классику, что справедливо касается бергмановского оператора Свена Нюквиста и композитора Филиппа Сарда.
Но по сути это один из лучших образчиков триллера по-Полански, в котором мы до сих пор находим Хичкоковские традиции в нагнетании атмосферы, но еще больше — свойственную самому Полански манеру съемок и монтажа. Здесь его художественный стиль сформирован, он обрел целостность, убедительность, выдержанность в цвете, монтажный ритм (золотая середина, так необходимая этой истории), бьющую по нервам музыку, и, конечно, хаос и логическую необъяснимость происходящего на экране.
Герой. На этот раз главная роль досталась самому режиссеру. Некий эмигрант, которого мы знаем только по фамилии Трелковский, обычный, почти по-Чеховски, маленький человек. Он приехал во Францию, непонятно где работает, и снимает комнату в большом доме, населенном «добропорядочными» жильцами. Фильм посвящен метаморфозам героя, который приобретает параноидальные наклонности, манию преследования, и сквозь призму пораженного шизофренией сознания мы наблюдаем за распадом личности его персонажа. Стоит добавить, попутно пытаясь не подцепить заразу и не скривиться от омерзения, которое вызывают видения Трелковского и его асоциально-неадекватное (психически неуравновешенное) поведение.
Среда. Город Париж, в котором происходит действие картины, здесь совсем не такой, каким мы его привыкли видеть на туристических открытках. Это каменный город с замшелыми кирпичами фундаментов домов, один из которых является средой обитания Трелковского. В начальном кадре картины в длинном панорамном обзоре камера показывает нам внутренний двор этого дома с окнами жильцов. Трелковский не питает к ним симпатии, но уж больно уютная квартирка, хорошая жилплощадь (правда, туалет на другом конце этажа и с трубопроводом не все в порядке, — но это мелочи). Сами они, эти злорадные старпёры-пуритане, очень боятся шума и готовы устроить скандал по поводу любого его незаконного проявления, поэтому Трелковскому приходится подчиниться домовладельцу с прихвостнями-консьержками и бурчащими старухами, и ходить на цыпочках. Не последнее ли обстоятельство сводит его с ума?
Атмосфера этого параноидального триллера с сюрреалистическими наклонностями — как воздух спектакля в маленьком зале театра абсурда. Сумасшествие героя передается многочисленными деталями и намеками, которыми пропитан фильм, в этом и заключается в итоге нечто жутковатое, отчего хочется убежать с просмотра. Это и египетские значки, и книга о мумиях, и марка сигарет, и шоколад по утрам, и подружка-нимфоманка, и красные язычки, и дьявольский огонь в глазах жителей дома в бреду героя (стало быть, с приветом «Ребенку Розмари»). Финальная зацикленность сюжета с началом ленты не только сценарно, но и визуально (в одном из последних видений Трелковского камера снова выдает круговой план двора), выражена она и в звуке (крик ужаса из уст замотанной в гипс Симоны Шуль), что создает эффект, столь любимый Набоковым, — эффект круга. Произведение обретает абсолютную законченность, удаленность от зрителя, порождая множество трактовок: была ли Симона на самом деле или это плод воспаленной фантазии Трелковского? Был ли сам Трелковский или он на самом деле всегда жил в теле Симоны Шуль? Ответ за вами!
Фильм отличный.
Жанр соблюден, выдержан, соткан. Роли сыграны на совесть.
Просто и страшно.
Радует то, что может быть страшно и без спецэффектов уровня Спилберга. Напомнил фильм «Психо» сценами с переодеваниями. Оригинально, переработано в «Поланском» ключе и очень на мой вкус сочно, точно, ЖУТКО.
Сложно ведь сделать не отвратительный фильм, а жуткий. Отвращение вызывают кишки (не у всех, конечно) и их в лицо зрителю бросить проще, а вот жуть — мутации. Психики, жизни, отношений. Относительно нормы. И визуализировать мутации нашей жизни сложнее.
Стартовая ситуация меткая, психологичная. Герой делает выбор в соответствии со своими потребностями, но против своей сущности, и сам методично ведет себя к собственному краю.
Начало конца положено посещением перебинтованной. Спрашивается, что потянуло. Хотел убедиться скоро ли помрет? А там и подруга симпатяжка. Как все хорошо!
Конечно, все не так уж красиво оказалось на самом деле. Недаром тетенька перебинтовалась.
Так или иначе, «норма» главного героя начала колыхаться. А потом и вовсе поползла к окну, чтобы полетать. И вроде не из-за склочных соседей..
Вопросы после фильма остались, это главное. К себе.
Достоевские вопросы-то, вопреки своей совести пойдешь, чего доброго найдешь?
Жанр мистического триллера удаётся не многим режиссёрам. Лишь профессионалы чувствуют грань между ординарным детективом и настоящим психологическим триллером.
Роману Полански удаётся выдержать в своих произведениях особый дух и зловещую атмосферу. «Жилец» может напомнить работы Хичкока. Динамика в этой картине граничит с паранойей, безумием и безысходностью.
Несмотря на 1976, произведение смотрится довольно свежо, жутко, зловеще! Конечно, кинематограф не стоит на одном месте. И благодаря многочисленным экранизациям, в Жильце не так много непредсказуемости.
Сюжет блестящий, но после просмотра современных триллеров мало чем удивляет. Эту картину стоит посмотреть, прежде всего, не из-за сюжета, а из-за своеобразной безысходной атмосферы, которая присуща работам талантливого режиссёра.
В честь старта в российском прокате новой работы Романа Полански „Резня“ КиноПоиск вспоминает самые видные фильмы классика, а также некоторые этапы его биографии... (...)
