Пожилой Грегорио Феррамонти очень богат и он холоден к своим сыновьям, которые очень заинтересованы в его наследстве. Грегорио практически с ними не общается.

Даже когда его сын Пиппо женится он не обращает внимания на его невестку — Ирену Карелли Феррамонти. Между тем Ирена ведет себя очень активно в новой семье. Вскоре брат Пиппо — Марио Феррамонти очаровывается своей невесткой и предлагает ей весьма пикантную сделку… Через некоторое время она приходит в дом к Грегорио Феррамонти.

Мауро Болоньини развивает свои излюбленные темы наследства, родственных связей и «злых женщин». Роль Ирены весьма вдохновенно сыграла Доминик Санда. Иногда кажется, что ее героиня — родственница Анны Бартон из «Ущерба» Луи Маля (которую сыграла Жюльетт Бинош). Но Санда делает более изящный образ — скромная и грациозная она соблазняет мужчин своей скромностью, которая иногда граничит с сексуальной вседозволенностью и холодной расчетливостью. Болоньини прекрасно работает с обнаженной натурой — эротические сцены с участием Санды предельно точно дополняют психологический портрет ее героини, при этом не переходя в пошлость.

Взаимоотношения между Греогорио Феррамонти и его сыновьями очень напоминают отношения в семье Карамазовых. Старый Грегорио очень замкнут, Пиппо отказывается признать существующую реальность, а Марио — ведет себя как самовлюбленный самец. Энтони Куинн, Джорджио Пройетти и Фабио Тести прекрасно справляются со своими ролями.

Особое место занимают в фильме интерьеры — в этом компоненте работа Болоньини очень напоминает «Невинный» Лукино Висконти.

8 из 10

Мауро Болоньини нередко (и в известной мере справедливо) называют «малым Висконти» — что при всей лестности определения не может не бросать тени некоей опосредованности, вторичности, искусственности на его режиссерский талант. И заданное определением предубеждение лишь усугубляется кинематографической специализацией Болоньини — очень литературно-словесной (в том смысле, в котором Айхенвальд противопоставлял словесность — слову), ориентированной на формализм воссоздания (а в зрелые годы — усовершенствования) непременного книжного первоисточника, на эстетически чуткого, обладающей богатой культурной матрицей зрителя. А между тем в Италии вряд ли найдется другой режиссер, столько сделавший для единой итальянской литературы (на фоне литератур географических соседей особенно ярко, увы, не блиставшей) при сохранении всех региональных особенностей ее отдельных представителей — выведя на мировые экраны, на красную дорожку Канн не только не нуждавшихся в представлении римлян Пазолини и Моравиа, но и рискующих утонуть в забвении сицилийца Бранкати, тосканца Пратези, фриулана Свево… Литературная карта Италии ожила именно в руках Болоньини. Неудивительно, что лучший его фильм снят в Риме — извечном средоточии, неизменном перекрестке всех итальянских дорог.

Рим Гаэтано Карло Скелли (малоизвестного писателя, автора романа «Наследство Феррамонти»), а через его посредство и самого Болоньини — еще не привык быть столицей непонятного, разноязыкого лоскутного одеяла земель, сомнительно сплотившихся под пятой опереточного Витторио Эммануэле, он весь — в созерцании необъятного прошлого величья, перед которым настоящее смехотворно и ничтожно ("где пал герой, колонна упадает! где вился золотой орел, там в полночь — сторожевой полет летучей мыши!»). Понаехавшие править городом и миром судьи, министры, парламентарии кажутся недавним подданным понтифика (а потому — вне зависимости от социальной принадлежности — гордым патрициям) стаей крыс, по-крысиному презренных, по-крысиному же противных, поскольку могут погрызть, нагадить, безнадежно, хоть и по мелочи попортить копившееся тысячелетиями добро. В Европе холодно, в Италии темно, власть отвратительна, как руки брадобрея. И то сказать: у понаехавших поразительно отсутствуют какие бы то ни было рудименты уважения к святому месту — Рим представляется им грудой развалин, подлежащей расчищению и последующему освоению на «разумных началах» (как сказал другой поэт: «взгляд, конечно, варварский, но верный»:)). Недаром прибежищами «новых людей» до поры до времени служат либо незастроенные, открытые городские пространства — ипподромы, ждущие благоустройства набережные, публичные парки, либо — тесные, казенные, похожие на гостиничные номера салоны и гостиные; тогда как прежние хозяева доживают свой срок в уютах Трастевере, Пиньо и Тестаччио. Лишь ближе к концу, почувствовав силу свою, вновь прибывшие входят во вкус и располагаются, как дома, в великолепных интерьерах Квиринальского дворца…

Грегорио Феррамонти, «император пекарей», вошедший в осеннюю пору патриарх (архетипично и с бесспорной однозначностью воплощенный на экране Энтони Куинном) — сам напоминает временем облагороженную руину, брезгливо отторгающую окрысившихся, жаждущих запустить зубы в драгоценный мрамор отпрысков. Он ненавидит их всех — биржевого игрока Марио, жену правительственного чиновника Тету, неудачливого лавочника Пиппо — потому только, что ему время тлеть, а им — цвести, но эта бессильная старческая ненависть кажется зрителю на удивление оправданной: идущее на смену жестокому и угрюмому патриарху грозит неизбежным измельчанием, расточением, растратой… Холодная и расчетливая красавица Ирена (лучшая роль в карьере Доминик Санда), с ледяным спокойствием (и потому победно) шествующая по постелям семьи Феррамонти в главную, отцовскую, золотоносную — незаурядностью своей личности (пусть и проявляющейся в страстной жажде наживы) напоминает персонажей истинно римских, папских времен (Гонзага, Борджиа), — и потому в конце все-таки проигрывает. Бал в столице объединенной Италии правит благовоспитанная, не позволяющая себе впадать в старомодную вульгарность страстей посредственность…

Композиция фильма напоминает идеально выстроенную ролевую игру, в ходе которой в противоборство вступают алчность и сладострастие — не без промежуточных союзов и перемирий между участниками и с совершенно непредсказуемым исходом. Однако на стендалевский расклад страстей Болоньини смотрит каждый раз под неожиданным углом: скачки у него превращаются из гонки адреналина в светский ритуал, повод для нужных знакомств и выгодных сделок, ночь любви скрепляет деловой союз, карнавал, теряя всю свою барочную праздничность ("запах грядок прян и сладок, Арлекин на ласки падок, Коломбина не строга»…), превращается в средневековое противостояние плоти, Эроса (carne, sempre carne — обольстительная нагота Ирены в прорезях костюма буквально реплицирует картину Гуидо Кадорина) и смерти, Танатоса, с червем-победителем, поджидающим мишурные лица ничтожных кукол, ибо «много безумия в драме ужасной, и грех в ней завязка, и счастья в ней нет». А Казанова — Марио Феррамонти в бесподобном исполнении Фабио Тести — соблазнив, истощается сам, картинный денди в цилиндре и с безукоризненно изящной тростью (еще одна реплика — портрет Робера де Монтескье кисти Джованни Болдини), раздавленный бесополезной, ненужной никому любовью, — становится бесконечно жалок, походя в конце на побитую собаку со своими тающими, растворяющимися в слезах глазами… Нет, Болоньини был в «Наследстве Феррамонти» собой, и только собой, не мучил себя по чужому подобью, и ни крупицей души никому не обязан…